– Сколько стоит такой ужин?

– Не знаю… Не больше двухсот флоринов, я полагаю.

– В лагере № 3 год тяжелой работы не позволял уменьшить долг на двести флоринов. – Финнерак говорил скорее горестно, нежели гневно.

– Система устарела, – сказал Этцвейн. – Аноме ее упразднит. Не будет больше ни исправительных лагерей, ни Ангвинских развязок, помяните мое слово!

Финнерак бросил на собеседника мрачный оценивающий взгляд:

– Можно подумать, вам известны намерения Аноме.

Не подыскав подходящего ответа, Этцвейн решил промолчать. Подняв палец, он подозвал официанта. Тот принес большую глиняную флягу, казавшуюся вельветовой от пыли, и налил прохладного бледного вина, мягкого, как вода.

Этцвейн выпил. Финнерак осторожно последовал его примеру.

Только теперь Этцвейн косвенно ответил на замечание Финнерака:

– Новый Аноме, насколько я знаю, – человек, не связанный традициями. После уничтожения рогушкоев в Шанте произойдут большие перемены.

– Ха! – вскинул голову Финнерак. – Послушать газетных писак – не велика проблема! Аноме обрушит на них всю мощь великого Шанта, и от рогушкоев останется мокрое место.

Этцвейн печально усмехнулся:

– Где эта мощь? Шант слаб, как больной младенец. Предыдущий Аноме прятался от опасности. Вообще говоря, его поведение непостижимо – насколько я знаю, он человек образованный и способный на отчаянно храбрые поступки.

– Не вижу никакой тайны, – отозвался Финнерак. – Он бездельник, а потому предпочитал не утруждать себя лишними заботами.

– Если бы все было так просто! – вздохнул Этцвейн. – Его нелепое поведение окружено множеством не менее таинственных обстоятельств. Например, никто еще толком не объяснил, откуда взялись рогушкои.

– Опять же, все ясно – их подослали вечно злобствующие паласедрийцы.

– Гм. А кто заранее оповестил Хиллена о моем прибытии? Кто приказал ему меня убить?

– Как кто? Воздушнодорожные магнаты, кто еще!

– Допустим. Но поверьте мне, во всей этой истории есть другие загадки, заставляющие сомневаться в самых очевидных предположениях. – Этцвейн вспомнил самоубийственное покушение благотворителя Гарстанга и странное надругательство крысы над его трупом. Зачем было крысе в первую очередь прогрызать зияющее отверстие в грудной клетке?

Кто-то подсел к их столу – Дайстар.

– Все гляжу на вас, – обратился он к Этцвейну. – Мы когда-то встречались, где – не припомню.

Этцвейн лихорадочно собрался с мыслями:

– Я слушал вас в Брассеях. Наверное, там вы меня и запомнили.

Дайстар взглянул на эмблему ошейника Этцвейна:

– Бастерн… кантон наркоманов-женоненавистников.

– Хилиты больше не поклоняются Галексису. В Башоне все изменилось. – Этцвейн, в свою очередь, узнал на ошейнике Дайстара розовые и темно-голубые полоски Шкория, горного кантона, занятого рогушкоями. – Не согласитесь ли выпить с нами?

Дайстар не возражал. Этцвейн подозвал официанта; тот принес еще один диоритовый бокал – тонкостенный, как яичная скорлупа, отполированный до оловянного блеска. Этцвейн стал разливать вино. Дайстар приподнял палец:

– Хватит… В последнее время мне претят еда и питье – по-видимому, врожденный недостаток, проявившийся с возрастом.

Финнерак внезапно прыснул и расхохотался. Дайстар с любопытством обернулся к нему. Этцвейн объяснил:

– Мой друг долгие годы отрабатывал крепостной долг в исправительном лагере, где ему пришлось пережить много лишений. Он тоже не испытывает особого влечения к чудесам кулинарии и виноделия, но по совершенно противоположным причинам.

Дайстар улыбнулся – зимний пейзаж его лица на мгновение заискрился отблесками солнц:

– Я не враг излишеств как таковых. Меня тревожит и отвращает скорее тот факт, что радости жизни приходится покупать за деньги.

– Хорошо, что они продаются, – проворчал Финнерак, – иначе на мою долю не пришлось бы никаких радостей вообще.

Этцвейн с сожалением посмотрел на флягу драгоценного вина:

– Как же вы тратите деньги?

– Глупо, – сказал Дайстар. – В прошлом году я купил землю в Шкории – дом в тихой горной долине, с садом и прудом. Там я надеялся, когда придет время, скрыть от людей старческое слабоумие… Что ж, человек предполагает, а судьба играет в кости.

Финнерак попробовал вино, опустил бокал и устремил неподвижный взгляд в пространство.

Этцвейн начинал тяготиться ситуацией. Сотни раз он представлял себе встречу с Дайстаром, неизменно в драматических обстоятельствах. Теперь они сидели за одним столом – и беседа становилась невыносимо банальной. Что он мог сказать? «Дайстар, вы мой отец! Во мне вы узнали самого себя!» – вульгарная мелодрама. Отчаявшись, Этцвейн произнес:

– Насколько я помню, в Брассеях вы были в ударе… то есть я хочу сказать, что сегодня вы играете хладнокровнее.

Дайстар быстро взглянул на Этцвейна и отвел глаза:

– Разница настолько очевидна? Сегодня я выдохся, не в себе – меня отвлекают посторонние события.

– Захват Шкория?

Дайстар помолчал, потом кивнул:

– Дикари осквернили мою долину – там я часто находил покой, там ничто никогда не менялось. – Он улыбнулся: – Смутная меланхолия созвучна музыке. Но как только происходит настоящая трагедия, я теряю вкус к импровизации… Про меня говорят, что я прихотлив, играю по наитию. Но сегодня собрались человек двести – не хочу их разочаровать.

Финнерак был пьян, рот его кривился недоброй улыбкой:

– Наш друг Этцвейн тоже большой музыкант! Заставьте его что-нибудь сыграть.

– Этцвейн? Великий бард древнего Азума! – удивился Дайстар. – Вы знаете, что вас назвали в его честь?

Этцвейн кивнул:

– Моя мать жила на Аллее Рододендронов. Я вырос безымянным и сам выбрал себе имя – Гастель Этцвейн.

Дайстар опустил голову – может быть, пытаясь вспомнить тот день, когда он гостил в опрятной хижине на Аллее Рододендронов. «Это было давно, – подумал Этцвейн, – он не вспомнит».

– Нужно играть, – спохватился Дайстар и пересел на скамью. Выбрав дарабенс, он исполнил традиционную сюиту – из тех, какие часто требовала публика в танцевальных залах на Утреннем берегу. Этцвейн уже начинал терять интерес, когда Дайстар резко изменил тембр и стиль аккомпанемента. Теперь те же мелодии, те же ритмы звучали по-новому. Сюита превратилась в огорченную, раздраженную повесть о бессердечных расставаниях, колких насмешках и упреках, о демонах, заливающихся издевательским смехом на ночных крышах, об испуганных птицах, затерявшихся в грозовых тучах… Дайстар выдвинул сурдину, приглушил тембр и замедлил темп – музыка безоговорочно утверждала скоротечность всего разумного и полезного, всего, что облегчает жизнь. Триумфально шествовали темная, животная страсть, страх, жестокость, рваные, бессмысленные аккорды… После затянувшейся паузы, однако, наступила сдержанная кода, напомнившая, что, с другой стороны, добро, будучи отсутствием страдания, не существует без понимания зла.

Дайстар немного отдохнул, опять набрал несколько аккордов и углубился в сложное двухголосие – порхающие пассажи журчали над спокойной торжественной темой. Дайстар играл с отрешенным лицом, пальцы его двигались сами собой. Этцвейн подумал, что музыка эта была скорее рассчитана, нежели выстрадана. У Финнерака слипались глаза – он слишком много съел и выпил. Этцвейн подозвал официанта и расплатился. Сопровождаемый сонно бормочущим Финнераком, он вышел из «Серебряной Самарсанды» и вернулся на лодке в отель «Речной остров».

Этцвейн вышел в сад и постоял в тишине, обратив лицо к Скиафарилье – где-то там, за мерцающим скоплением звезд, была древняя Земля… Когда он вернулся в гостиную, Финнерак уже ушел спать. Этцвейн взял перо и один из приготовленных на столе бланков для извещений и приглашений. Тщательно выбирая