лет назад. Рак. Он не успел попрощаться, был в рейсе.

А потом — моя собственная память. Макса.

Бабушка. Ее руки в муке. Запах пирогов. «Максимушка, внучок…». Она была единственным человеком во вселенной, которому было плевать на мои миллиарды. Она любила меня просто потому, что я есть. И я не был у нее почти год. Некогда. Сделки, слияния, Советы директоров.

Я сжал руль так, что кожа на оплетке скрипнула. Глаза защипало.

Вот она, моя суперспособность. Жрать чужие эмоции и захлебываться собственной совестью.

— У вас все хорошо? — спросила пассажирка, заметив мой взгляд в зеркале.

— Да, — хрипло ответил я. — Просто… дорога скользкая. Внимательнее надо быть.

Она кивнула и отвернулась к окну. А шлейф ее любви к матери все еще висел в воздухе, согревая этот убогий салон лучше печки.

Глава 4

Терминал В. Шлагбаум. Зона высадки.

Она вышла, я достал чемодан.

— Спасибо, — сухо бросила она, протянув четыре тысячи и снова превращаясь в бизнес-леди. — Сдачи не надо.

Я проводил ее взглядом, сел в машину и выдохнул. Хороший заказ. Жирный.

Теперь статистика.

Я открыл профиль водителя. Цифры на экране ударили по самолюбию сильнее, чем вид моей квартиры.

Рейтинг: 4.71.

Красная зона. Еще немного вниз — и комфорт будет закрыт.

Дрожащим пальцем я открыл отзывы.

«Водитель грубый, не поздоровался».

«В салоне воняет табаком, ехал дергано».

«Не помог с чемоданом, сидел как король».

«Музыка ужасная, шансон какой-то».

Я читал это досье позора и чувствовал, как уши начинают гореть.

Это был не мой рейтинг. Это был рейтинг Гены. Того Гены, который ненавидел свою жизнь, ненавидел пассажиров и делал свою работу «на отвали». Ему было лень выйти из машины, проветрить салон. Он огрызался, хамил и включал «Владимирский централ» на полную громкость.

Но горело мне.

Макс Викторов строил империю на сервисе. В моих отелях горничных увольняли за криво лежащую подушку. В моих фирмах операционисты улыбались так, что у клиентов сводило скулы от счастья. Я был маньяком качества.

А теперь я сижу в теле халтурщика, который просрал даже самую простую работу — крутить баранку.

— Ну ты и свинья, Гена, — прошипел я, глядя на экран. — Какой же ты ленивый ублюдок был.

Стыд был жгучим. Словно я, шеф-повар мишленовского ресторана, вдруг подал гостю пригоревшую яичницу на грязной тарелке.

Я посмотрел на панель приборов. Пыль в углах дефлекторов. Пятно от кофе у рычага КПП.

— Так дело не пойдет, — решил я. — Если я застрял в этой шкуре, то этот сервис не будет прежним.

Я подъехал к ближайшему магазину автозапчастей, похожего на склад контрабанды из девяностых.

То, что заработал с поездки — уйдет на заправку и еду. Весь мой свободный капитал — несколько сотенных бумажек.

Я долго стоял у витрины с пахучками. Выбор был невелик: либо «Ваниль», от которой хочется повеситься через пять минут, либо «Новая машина», пахнущая так, словно в салоне разлили ведро дешевого одеколона. Я выбрал елочку с нейтральным запахом «Морской бриз». Сто рублей.

Следом полетела пачка влажных салфеток для салона. Сто пятьдесят пять.

Вернулся к машине. Снежок мелкой крупой сыпал на капот.

— Ну, Геннадий, сейчас мы будем делать из твоего свинарника бизнес-класс, — пробормотал я, разрывая упаковку салфеток.

Я драил панель с остервенением горничной, которой пообещали гражданство. Если бы мои партнеры видели, как я выковыриваю зубочисткой грязь из дефлектора, выгребаю из дверных кармашек фантики, чеки трехмесячной давности и крошки, которые, казалось, размножались почкованием, акции холдинга рухнули бы еще до открытия торгов.

Чехлы на сиденьях были сбиты в уродливые комки. Я потратил пол часа, натягивая ткань, расправляя складки, заправляя края под пластиковые кожухи. В бардачке, среди вороха страховок и инструкций к магнитоле, нашлась скрученная «лапшой» зарядка. Китайский провод «три в одном» — Lightning, Type-C, Micro-USB. Рабочий? Я воткнул в прикуриватель. Диод загорелся синим. Отлично. Теперь это не просто шнур, это «сервис».

Повесил елочку на зеркало. Вдохнул. Химическое море перебило застарелый дух табака. Не идеально, но уже не газовая камера.

Оглядел салон. Бедно, но чисто. Макс Викторов одобряет. Первый шаг к ребрендингу сделан.

Телефон пискнул, оповещая о новом заказе.

«Востряково — Москва, Каширское шоссе. Центр психического здоровья детей и подростков».

Рядом. И рейс дальний. Правда, точка назначения сомнительная. Но деньги не пахнут, даже если везут их в дурдом.

Я подрулил к подъезду сталинки.

Пассажиры ждали. Женщина лет сорока и девчонка-подросток.

Девочка — классический образец пубертатного бунта. Черный балахон на два размера больше, капюшон натянут по самые брови, из-под него торчат только острый нос и бледные губы. В ушах — огромные накладные наушники. Руки спрятаны в рукавах так глубоко, словно она боится, что мир откусит ей пальцы.

Мать — другая история. Светлана (так звали заказчицу в приложении) выглядела как натянутая струна. Пальто застегнуто на все пуговицы, сумка прижата к животу, взгляд мечется по сторонам.

Я вышел, открыл заднюю дверь.

— Доброе утро. Прошу.

Светлана дернулась от моего голоса, кивнула невротично и подтолкнула дочь.

— Садись, Кира.

Девчонка даже не посмотрела на нее. Молча нырнула в салон, забилась в в противоположный угол и уставилась в окно. Светлана села рядом, оставив между ними бастион из пустого пространства.

Мы тронулись.

В машине повисла тишина. Но это была не та благословенная тишина, когда пассажир спит или думает о своем. Это была тишина перед артобстрелом. Она давила на перепонки.

И, конечно, включился «радар».

Сначала меня обдало волной от матери. Это было похоже на то, как если бы я сунул голову в бочку с густым, засахарившимся медом. Липкая тревога. Она заполняла всё пространство, мешала дышать. И вина. Господи, сколько же там было вины. Она разъедала эту женщину изнутри, как кислота. «Я плохая мать. Упустила. Я виновата».

Я скосил глаза в зеркало. Светлана теребила ремешок сумки. Она то и дело бросала короткие, испуганные взгляды на дочь, хотела коснуться ее плеча, но рука замирала на полпути и падала обратно на сумочку. Страх отвержения.

А от девчонки фонило холодом. Гранитная плита. Стена, за которой ничего не видно.

«Не трогайте меня, отвалите. Вы все врете».

Злость была ее броней. Плотной и непробиваемой.

Но Макс Викторов умел смотреть глубже. Я сосредоточился, пытаясь прощупать, что там, за этим ледяным фасадом.

И обжегся.

Под слоем гранита бился живой огонь. Пульсирующий и болезненный шар. Это была не ненависть. Это была