Это чувство тесно связано со взаимовыручкой, которая наблюдается среди бонобо и шимпанзе постоянно. Для людей выражение «рука руку моет» – фразеологический оборот, но для обезьян это образ жизни. Груминг, еда и сексуальные удовольствия являются одними из ключевых услуг, которыми они обмениваются. Подобно людям, обезьяны следят за тем, кто кому и что должен. Если они чувствуют себя обделенными, они сообщают об этом другим.

Обмен и оказание услуг, маленькие акты доброты, в том числе сексуальные услуги, – вот способы, с помощью которых приматы скрепляют социальные связи в своих группах. Но также они демонстрируют эмпатию, сострадание, поддержку и другие формы просоциального поведения. После конфликта бонобо и шимпанзе пытаются примириться с помощью груминга, утешения и секса, а если кто-то из членов группы ведет себя неподобающим образом, то нарушителя порой наказывают или изгоняют из группы в результате коллективного «акта правосудия».

Смысл этих наблюдений не в том, чтобы подтвердить, что животные действуют с позиций морали, а в том, чтобы подчеркнуть, что для них власть и выгода – не единственные развлечения. Те же шимпанзе и бонобо, которые борются за положение в среде, сформированной в значительной степени иерархическими структурами, основанными на статусе и власти, тоже действуют так, чтобы приносить пользу другим и сотрудничать ради всеобщего блага.

Людям, несомненно, свойственны схожие наклонности. Мы конкурируем и сотрудничаем. Мы корыстны и просоциальны. Мы стремимся к власти и доминированию, но при этом заботимся о честности и взаимности. И хотя мы способны на великий альтруизм и щедрость, мы сразу же обижаемся, когда чувствуем, что с нами поступают нехорошо, и принимаем меры, чтобы отомстить.

Многие выдающиеся мыслители на протяжении веков признавали ту или иную из этих базовых наклонностей. Но чаще всего они выбирали одну из сторон. Например, Никколо Макиавелли, Томас Гоббс и Фридрих Ницше настаивали на центральной роли воли к власти в человеке, его неослабной корысти и непрекращающемся стремлении к господству. Другие, от Иисуса из Назарета до Карла Маркса и Ганди, подчеркивали, что в своей основе и в своих лучших проявлениях мы являемся социальными существами, которыми движет забота о других в той же степени, что и стремление к собственному сохранению и успеху. Многие антропологи и биологи, рассуждавшие на протяжении многих лет о поведении наших ранних предков-гоминидов, также выбирали одну из этих крайностей, представляя человека в его младенчестве либо благородным дикарем, либо безжалостным агрессором. Реже они задумывались о том, что человек мог быть и тем и другим (или ни тем и ни другим), одновременно проявляя противоречивые наклонности19.

В этом заключается великий смысл последних достижений приматологов и эволюционных биологов, которые настаивают на «неизменной амбивалентности и неоднозначности» человеческого разума, доставшегося нам в наследство от приматов. Как лаконично выразился де Вааль, наша внутренняя обезьяна «биполярна». Мы одновременно корыстны и бескорыстны, деспотичны и демократичны, нами движут властные интересы и желание общего блага. С одной стороны, стремление доминировать или, по крайней мере, получить преимущество – это явно часть нашей природы. Мы стремимся к высокому статусу и постоянно измеряем его как в других, так и в себе. Но если склонность к иерархии таится в нашей ДНК, то в ней таится также и склонность к сопротивлению этой иерархии. Биолог Э. О. Уилсон настаивает, что «нам свойственно стремление к социальному равенству, которое часто выражается в желании отобрать лишнее у тех, кто, как нам кажется, получил больше заслуженного». То, что в Австралии называют «синдромом высокого мака» (желание отрубить голову любому, кто осмелится возвысить ее над остальными) или в Чили – chaqueteo, «жакетированием» (издевательская практика, при которой человека хватают за лацканы и тянут вниз, указывая таким образом на его место), имеет аналоги почти в каждой культуре – от насмешек кунгов до ворчания о боссе возле кулера20.

Короче говоря, люди – противоречивые создания. Мы по природе своей стремимся к достижению статуса и успеха, стараясь всех обойти, но в то же время возмущаемся теми же амбициями у других и часто пытаемся им препятствовать. Это противоречие, несомненно, объясняет большую часть человеческого лицемерия, а также многое в нашей индивидуальной психологии. Но оно может сделать еще больше – позволить нам проникнуть в глубокую историю равенства. Ведь есть все основания прийти к выводу, что наши противоречивые импульсы, с одной стороны, во многом определили процесс нашей эволюции на раннем этапе, с другой – сами были определены им. Невозможно точно сказать, как разворачивался этот процесс, как и точно определить смысл наскальных рисунков в Ремиджиа, но мы можем выдвинуть правдоподобное предположение. Можно вообразить, что образ ранней и долговременной формы воображаемого равенства выглядит примерно так.

Чем дальше в прошлое, тем более обезьяноподобными мы были. Иными словами, наши ранние предки-гоминиды были гораздо более волосатыми. Сейчас волосы остались в основном на голове, а также под мышками и между ног. Но когда-то наши предки были покрыты ими почти полностью. Специалисты сходятся во мнении, что к моменту обретения современного телесного облика человек практически полностью сбросил свой густой волосяной покров, и также сходятся во мнении, что на протяжении длительных периодов своего развития мы были лохматыми зверями21.

Кроме того, наши зубы были длиннее. По крайней мере, такова гипотеза. Дарвин в книге «Происхождение человека» (1871) предположил, что наши ранние предки мужского пола «вероятно, обладали большими клыками». С тех пор исследователи не перестают обсуждать эту идею. Теория гласит, что со временем длина этих мощных клыков уменьшилась, а вместе с этим устранилось и более выраженное различие в размерах зубов у мужчин и женщин. Иными словами, половой диморфизм клыков по мере эволюции постепенно ослабевал, и зубы мужчин и женщин становились все более похожими друг на друга22.

Учитывая неидеальное состояние ископаемых останков, все эти предположения остаются несколько умозрительными и даже могут вводить в заблуждение. То же самое относится и к сопутствующей теории уменьшения диморфизма размеров тела между мужчинами и женщинами. Ископаемые Australopithecus afarensis и Australopithecus anamensis, обезьяноподобных предков, от которых род Homo начал отделяться примерно два или три миллиона лет назад, свидетельствуют о значительных различиях в размерах: самцы, вероятно, были на 50% крупнее самок. Это резко контрастирует с разницей в 15%, наблюдаемой у современных людей. До недавнего времени это мнение было общепринятым, а в некоторых отношениях и остается таковым. Но в последнее время исследователи начали подвергать сомнению эти данные, предполагая, что размеры тел мужчин и женщин австралопитеков могли отличаться меньше, чем мы думали23.

Тем не менее, если допустить некоторое постепенное снижение диморфизма размеров зубов