часть своей сознательной жизни.

Нет, не удастся Алле Латыниной сделать вид, что она всего лишь объективна, объективна до щепетильности. Ее позиция «над схваткой» — лишь прикрытие, маскирующее несомненную приверженность одному из враждующих станов. И после всего сказанного вряд ли надо объяснять, какому именно.

Латынина, безусловно, была права, утверждая, что статью Куняева «Ради жизни на земле…», которую она защищает, истолковали определенным образом, потому что у автора этой статьи — такая репутация. Но репутации создаются не на пустом месте. Репутацию — хорошую, плохую ли — надо заслужить.

Вот, например, у Аллы Латыниной до ее статьи «"Колокольный звон" — не молитва» была одна репутация. А теперь, я думаю, будет — другая.

4

В цитированном мною стихотворении «Окину взглядом Север и Восток…» Куняев выступает как довольно-таки циничный, трезвый реалист. Но было бы грубой ошибкой сделать из этого вывод, будто душе его вовсе не знакомы высокие романтические порывы.

Вот другое его стихотворение, в котором он выступает как человек, которому бесконечно чужды какие-либо корыстные, меркантильные побуждения («нефть, хлопок» и т. п.). Здесь его душой владеют уже совсем иные чувства:

А все-таки нация чтит короля —

безумца, распутника, авантюриста —

за то, что во имя бесцельного риска

он вышел к Полтаве, тщеславьем горя.

За то, что он жизнь понимал как игру,

За то, что он уровень жизни понизил.

За то, что он уровень славы повысил,

как равный, бросая перчатку Петру.

А все-таки нация чтит короля за то,

что оставил страну разоренной,

за то, что, рискуя фамильной короной,

повел гренадеров в чужие поля.

За то, что цвет нации он положил,

за то, что был в Швеции первою шпагой,

за то, что, весь мир изумляя отвагой,

погиб легкомысленно, так же, как жил.

За то, что для родины он ничего

не сделал а может быть, и не старался,

за то, что на родине после него

два века никто на войну не собрался.

И уровень славы упал до нуля,

и уровень жизни взлетел до предела…

Разумные люди. У каждого дело.

…И все-таки нация чтит короля.

Читатель, вероятно, уже догадался, что герой, которому посвящено это стихотворение, — король Швеции Карл XII.

С чего бы это русскому поэту и русскому патриоту вдруг воспевать иноземного короля, который «повел гренадеров» не просто в какие-нибудь неведомые нам «чужие поля», а в самое сердце нашего отечества?

Впрочем, тут дело не в том, кого воспевает поэт, а в том, за что прославляет он своего героя.

Если бы такие стихи написал поэт той страны, где «уровень славы упал до нуля, а уровень жизни взлетел до предела», это бы еще куда ни шло. В конце концов, не для того существуют на свете поэты, чтобы умиляться сытому и жирному благополучию своих сограждан. У поэта, как мы знаем, всемирный запой, и мало ему конституций.

Но все несчастье в том, что эти стихи о шведском короле Карле XII сочинил поэт, мнящий себя голосом народа, которому пока еще ох как далеко до того, чтобы уровень его жизни «взлетел до предела».

Не будем обманываться. Не только о Карле XII тут речь. За романтической фигурой шведского короля просвечивает совсем другой, к несчастью куда более знакомый нам облик. И если освободить этот эффектный монолог от красивых иносказаний, получится примерно следующее:

А все-таки втайне мы любим вождя —

Учителя, Друга и Старшего Брата.

За то, что одежду простого солдата

он скромно носил, на трибуну всходя.

За то, что был крут и жидов не любил,

за то, что он цены на водку понизил,

за то, что полковникам ставки повысил

и авторитет палачей укрепил.

А все-таки втайне мы любим вождя

за то, что решительно, без колебаний

он всем нам устроил кровавую баню,

своих подхалимов — и тех не щадя.

За то, что цвет нации он погубил,

за то, что он был как и мы, низколобым,

за то, что еще и сегодня, за гробом,

над нашими душами власть сохранил.

За то, что на родине после него

все прахом пошло: носят женщины брюки,

пусты лагеря, и чисты наши руки,

и это, пожалуй, нам горше всего.

Другие порядки в стране заведя,

На завтрашний день мы глядим без боязни.

Теперь не страшны нам ни пытки, ни казни.

…И все-таки втайне мы любим вождя.

Прошу извинить мне это несколько вольное переложение. Думаю, что я не шибко погрешил против истины, нарочито сблизив столь несхожие исторические фигуры. Ведь дело тут совсем не в том, похож Сталин на непутевого шведского короля или не похож. Разумеется, не похож. Ничуть не похож! И тем не менее такое сопоставление луг напрашивается, поскольку задушевная мысль автора стихотворения, побудившая его обратиться к этой теме, имеет самое прямое касательство к тому, кого тридцать лет мы звали отцом народов. А последующие тридцать стыдливо именовали эвфемизмом — «культ личности».

Мысль Куняева проста и очевидна: что бы там ни говорили разные интеллигентики, все эти свободолюбцы и либералы, а народ чтит вовсе не тех правителей, которые обеспечивают ему счастливую и спокойную жизнь. Совсем наоборот! Он любит и чтит того, кто прочно вписал свое имя в историю, хотя бы даже вписал он его железом и кровью. Того, чье имя овеяно ореолом легенды. И плевать на то, что «цвет нации он погубил» и «оставил страну разоренной».

Все это как-то не в духе традиций русской литературы. Вспомним карикатурную фигуру Наполеона в «Войне и мире». Или знаменитое пушкинское: «Мы все глядим в Наполеоны, двуногих тварей миллионы для нас орудие одно…» Никакого почтения к тому, кто был кумиром для миллионов своих современников и потомков, ни Пушкин, ни Толстой не испытывали. А ведь мало кто из великих деятелей мировой истории так повысил «уровень славы» своего народа, как это сделал Наполеон Бонапарт.

Нет, русские поэты никогда не обольщались славой такого рода:

Люблю отчизну я, но странною любовью!

Не победит ее рассудок