постоянно всплывало в наших умах, но в ходе этого любопытного разговора не было произнесено ни разу.

На меня он произвел большое впечатление; я был покорен: благородство чувств, что явил предо мною император, и искренность его речей, как мне представлялось, весьма рельефно оттеняли его всемогущество; признаюсь, император ослепил меня!! Человек, которому я, вопреки всем своим представлениям о независимости, готов был простить то, что он – абсолютный монарх шестидесяти миллионов подданных, был в моих глазах существом высшего порядка; однако я не доверялся собственному восхищению, я походил на тех наших буржуа, которые чувствуют, что вот-вот подпадут под обаяние изящества и умения держаться, свойственных людям прежних времен: хороший вкус толкает их отдаться испытываемому влечению, но принципы сопротивляются, и потому они остаются непреклонны и принимают самый бесстрастный вид, на какой только способны. Подобную же борьбу переживал и я. Не в моем характере сомневаться в словах человека в ту самую минуту, когда я их слышу. Говорящий человек есть для меня орудие Божье; только размышление и опыт заставляют меня признать возможность расчета и притворства. Вы скажете: святая простота; быть может, так оно и есть, но эта слабость ума дорога мне, ибо она идет от крепости души; собственное чистосердечие велит мне верить в искренность других – даже в искренность российского императора.

Красота доставляет ему лишний способ быть убедительным, ибо красота эта в равной мере духовная и физическая. Действие ее я отношу не столько на счет правильности черт, сколько на счет правдивости чувств, что рисуются обыкновенно на его лице. <..> В России жить трудно всем: император здесь привычен к усталости не меньше последнего из крепостных. Мне показали его постель – наши землепашцы подивились бы жесткости этого ложа. Здесь все вынуждены твердить себе суровую истину – что цель жизни лежит не на земле и удовольствие не тот способ, каким можно ее достигнуть.

Перед вами всякую минуту возникает образ неумолимого долга и покорности, не позволяя забыть о жестоком условии человеческого существования – труде и страдании! В России вам не позволят прожить, не жертвуя всем ради любви к земному отечеству, освященной верой в отечество небесное.

Временами посреди публичного гулянья случается мне встретить несколько зевак, которые заставляют меня впасть в заблуждение и поверить, будто в России, как и повсюду, есть, может статься, люди, что развлекаются ради развлечения, люди, для которых удовольствие – тоже занятие в жизни; но я мигом прихожу в разум при виде фельдъегеря, молча несущегося вскачь на своей телеге. Фельдъегерь есть человек власти; он – слово господина; он – живой телеграф, что везет повеление другому человеку, пребывающему, как и он сам, в неведении относительно замысла, который приводит в движение их обоих; сей второй автомат ожидает его за сотню, тысячу, полторы тысячи лье в императорских владениях. Телега, на какой пускается в путь железный человек, – самая неудобная из всех дорожных карет. Вообразите себе маленькую повозку с двумя обитыми кожей скамейками, без рессор и без спинки; никакой другой экипаж не годится для проселков, какими кончаются покуда все большие дороги, проложенные сквозь эту темную и дикую империю. Передняя скамейка предназначена форейтору, или кучеру, что сменяют один другого на каждом перегоне, задняя – курьеру, что путешествует до самой смерти, а она у людей, исполняющих это тяжелое ремесло, наступает рано.

Я вижу, как мчатся они во всех направлениях по прекрасным городским улицам, и в воображении моем тотчас возникают безлюдные просторы, в которые им предстоит углубиться; мысленно я следую за ними, и в конце их пути являются мне Сибирь, Камчатка, солончаки, Китайская стена, Лапландия, Ледовитое море, Новая Земля, Персия, Кавказ; названия эти, исторические, почти сказочные, действуют на ум мой так же, как теряющийся в дымке отдаленный пейзаж; но представьте себе, сколь удручена бывает душа мечтаниями подобного рода!..

Дневник путешествия по России в 1839 году

Ф. Б. Гагерн

Прежде чем продолжать мое повествование, я сделаю характеристику членов императорской фамилии или, вернее, передам впечатление, произведенное ими на меня. Впоследствии я буду иметь еще неоднократно случай дополнить эту характеристику отдельными чертами.

При русском дворе император Николай – самое выдающееся лицо, не только потому, что он государь, но и по своей личности, которая весьма замечательна, даже если привести к голой правде похвалы, которые лесть столь щедро расточает могущественному монарху мира.

Император очень красивый человек, профиль его отличается благородством и величественностью. Бесчисленное множество имеющихся портретов его весьма похожи, хотя и представляют его слишком молодым. Было время, когда императора, может быть, справедливо называли красивейшим мужчиною в своем государстве; но если нечто подобное было верно в продолжение около двадцати лет, то наступает, наконец, время, когда оно перестает быть истиною, и я надеюсь, что император смотрит без большого сожаления на приближение времени, когда придется сложить с себя венец красоты. Привычка императора появляться в один и тот же день в пяти и даже в шести мундирах – есть (недостаток). Но при той необыкновенной деятельности, которая всеми за ним признана, он, как говорят, находит время на все. В продолжение нескольких месяцев я видел его большею частью в дороге или занятым (военными экзерцициями).

Что же касается до характера императора Николая, то я намерен высказать все то, что слышал об этом от беспристрастных лиц – похвалу и порицание; я лично не могу иметь об этом никакого мнения.

Император проявляет необыкновенную деятельность и энергию, сам делает и наблюдает многое, входит даже в подробности; со времени вступления своего на престол, он дал государству такой толчок, и многие отрасли правления сделали такие успехи, что совершенно затемнили царствование Александра. Но при этом его упрекают в том, что вмешательство его переходит часто в суровость, что он слишком требователен (qu'il tend trop les cordes[226]), а между тем не искореняет главных недостатков.

В нем хвалят, что он охотно выслушивает правду со стороны лиц, пользующихся его доверием. Среди лиц, чистосердечно высказывающих ему истину, называют графа Орлова, графа Бенкендорфа, прусского полковника Рауха. При многих слабостях император отличается открытым, рыцарским характером; он не таит в себе долгого подозрения (в чем упрекают императора Александра Павловича), а если полагает иметь на то причину, велит тотчас исследовать дело и является строгим судьею.

Очень тягостный и неприятный недостаток для его приближенных – это его обыкновение переходить от большой фамильярности к отталкивающей гордости и являться в один и тот же день для одного и того же лица совсем различным человеком: то