военной некомпетентности. Но если союзники были заинтересованы в том, чтобы подчёркивать мнимое превосходство немецкой военной техники, то пропагандисты самой Германии подавали блицкриг в менее материалистическом свете. В конце концов, технологический детерминизм в принципе противоречит волюнтаристским и антиматериалистическим аксиомам нацистской идеологии. Именно это явно имели в виду швейцарские цензоры летом 1940 г., когда они инструктировали свои газеты — один из самых важных источников нейтральной информации в материковой Европе — воздавать должное «грандиозным военным успехам немецкой армии»[1143]. Чувство беспристрастности и сбалансированности можно было сохранить лишь в том случае, если не прибегать к уничижительному объяснению успехов Германии «машинами» и «использованием техники». С целью прославить свой триумф германская армия заказала фильм, называвшийся Sieg im Westen[1144]. Как и можно было ожидать, он представлял собой нарезку из кинохроники, в которой много места уделялось впечатляющему наступлению немецких танковых дивизий. Война, безусловно, изображалась как война манёвренная, война машин. Но в этом отношении в фильме не проводилось различия между немцами и их противниками. В тех случаях, когда французы и британцы появлялись в кадре, их в первую очередь тоже представляла их техника. Танки и самолёты стали обязательным элементом современной войны. В фильме не содержится ни намёка на то, что причиной победы вермахта стало превосходство в технике. В той мере, в которой фильм объясняет победу, в нём говорится ровно противоположное. В самом драматическом эпизоде показывается, как сапёр-немец в одиночку подрывает гигантский бельгийский бункер. В ключевом моменте сюжета ближе к концу фильма много места уделено тому, как немцы уничтожают линию Мажино. С помощью ряда выразительных склеек довоенные кадры, снятые внутри сооружений линии Мажино и призванные показать, что её укрепления построены по последнему слову науки и техники, противопоставляются героическим действиям отдельных немецких солдат, покоряющих их. При этом закадровый голос вещает: «Немецкие юноши, полные идеологического пыла, берут верх над техникой и над материей». Для Гитлера, и не только для него, победа вермахта доказывала превосходство германской расы и гениальность его личного руководства. Это была победа, предначертанная славной немецкой армии, живое подтверждение связи между Третьим рейхом и превратившимся в миф рождением нации в сентябре 1870 г. на том же самом поле боя, в Седане[1145]. После капитуляции Франции фельдмаршал Кейтель торжественно провозгласил Гитлера Величайшим полководцем всех времён (Grosster Feldheer Aller Zeiten — титул, который нацистский сленг того времени сократил до Grofaz). В официальных заявлениях верховное главнокомандование вермахта приписывало победу «революционной динамике Третьего рейха и его национал-социалистическому руководству»[1146]. Именно победа во Франции закрепила представление о том, что вермахт непобедим, что он способен преодолеть все препятствия — и этот комплекс превосходства скоро стал приниматься за нечто очевидное в немецком военном планировании. По иронии судьбы разоблачая техническую версию мифа о блицкриге, современные историки сплошь и рядом повторяют то объяснение победы, которое давал сам немецкий режим[1147]. Считается, что одна из величайших побед в европейской военной истории была достигнута наперекор всему, благодаря гениальности генерала Манштейна и превосходству солдат вермахта на поле боя. Отсюда остаётся всего шаг до утверждения о том, что в этот критический момент баланс материальных сил никак или почти никак не влиял на исход войны, а из этого, в свою очередь, вытекают вопросы о значении сырья, ресурсов, объёмов производства, тактико-технических характеристик и тому подобных приземленных материй. После этого остаётся лишь поражаться тому, как союзники вообще ухитрились победить[1148].

Именно тут и следует воззвать к осторожности. Пусть блицкриг не был результатом тщательной стратегии, в то же время у нас есть и основания для скептицизма в отношении полностью волюнтаристского прочтения событий 1940 г. В оценке нуждаются конкретные условия, в которых талант немецких солдат и их подготовка позволили им добиться столь поразительных результатов[1149]. Несмотря на отсутствие великой стратегии, успех плана Манштейна в значительной степени всё же зависел от мобилизации немецкой экономики в 1939 г. Но в ещё большей степени он зависел от очень специфической географической конфигурации западноевропейского театра военных действий. Начнём с самого очевидного момента: общие цифры численности танковых сил в мае 1940 г. действительно показывают, что Германия после 1933 г. не занималась строительством одних лишь танков, но из-за этого обстоятельства мы не должны игнорировать существенного вклада, внесённого стремительной мобилизацией немецкой промышленности в 1939–1940 гг. Пусть даже Германия в мае 1940 г. не имела полного превосходства в танках над противниками, ситуация была бы намного хуже, если бы не ускоренное производство танков, начавшееся осенью 1939 г. После успешного завершения польской кампании в октябре 1939 г. танковые силы германской армии имели критически низкую численность. У вермахта имелось всего 2701 исправная машина, причём в подавляющем большинстве это были устаревшие модели Pz-I и Pz-II[1150]. Число боеспособных средних танков, пригодных для использования против Франции, составляло всего 541 машину[1151]. Если эти неадекватные силы были бы брошены против позиций союзников на линии Бреда — Диль, как предусматривалось в первоначальном плане генштаба, принятом в октябре 1939 г., то вермахту бы повезло, если бы дело закончилось ничьей[1152]. Зимой 1939–1940 гг. танкам никогда не уделялось такого же внимания, как бомбардировщикам Ju-88 или программе боеприпасов, но тем не менее за семь месяцев между завершением польской кампании и началом битвы за Францию состояние германских бронетанковых сил радикально улучшилось. К 10 мая 1940 г. оснащённость Германии средними танками почти утроилась по сравнению с ситуацией на конец польской кампании. Теперь у Германии имелось 785 танков Pz-III, 290 танков Pz-IV и 381 чешский средний танк — всего 1456 машин. Ни одна из них не могла сравняться с самыми тяжёлыми французскими танками. Более того, у немцев не было противотанковых пушек, способных остановить танк Char В, как выяснилось в ряде шокирующих случаев, когда единичные французские танки уничтожали немецкую пехоту целыми колоннами[1153]. Тем не менее немецкие танки с их удачно спроектированными боевыми отделениями и превосходной радиоаппаратурой к весне 1940 г. превращались в высокоэффективную силу.

Всё зависело от того, как эта сила использовалась. В той степени, в какой существует одно-единственное объяснение ошеломляющей германской победы на Западном фронте, им является блестящий план Манштейна. Но вопреки легенде, этот план не опирался ни на новую революционную доктрину моторизованной войны, ни на мистическую веру в превосходство немецкого солдата[1154]. В основе идеи Манштейна лежала классическая наполеоновская формула: достижение успеха путём численного превосходства над врагом в некоей ключевой точке. Иными словами, речь идёт о синтезе