Мы видим торжество политкорректности, то есть запрет на создание и применение языковых кодов, которые порождают противостояние и агрессивность. Мы видим атаку на мужское начало, как на слишком воинственное и агрессивное. Мы видим раздробление больших групп, наций, классов, сущность которых порождает борьбу, на множество меньшинств, которые слишком слабы, чтобы действительно бороться, и которые утверждают себя через обеспечение себе привилегий при помощи шантажа и сделок.

Новый, возникший в Европе (и транслированный в разной степени концентрации на весь Запад, а затем и за его пределы), тип человека может показаться дегенеративным: он действительно чужд больших страстей, больших целей, больших амбиций, лишен ясных этнических и социальных предубеждений, зациклен на комфорте и практически утратил мужественность, равно как и женственность. Он выглядит цивилизационным евнухом, если не хуже. По сути, он — заключенный в новом «ЛГБТлаге».

Но... Зато он не представляет собой угрозы хрупкому «общеевропейскому дому». Он не разрушает, и не бузит. Это его свойство лучше всего показала революция. Революция 1968 года, освещенная как великое политическое потрясение и культурно канонизированная, но оставшаяся и политически бесплодной, и — по интенсивности насилия — ничтожной по сравнению с тем, что видал Париж в прошлые столетия.

Полмиллиарда человек живут сейчас в Евросоюзе, не создавая угрозы друг для друга, в части света, где до этого непрерывно кипели войны, революции и человеческие страсти. Они не разрушают материальных и культурных ценностей, а напротив — накапливают их, при этом весьма рациональны, вкладывая деньги в комфорт и потребление, а не в разнузданные страсти и роскошь. Их божества — комфорт, креативность и культура.

Это, конечно, совсем не то, чего хотел сам Хейзинга, для которого идеалом был не безопасный инфантил, а человек духа, культуры и разума, сознательно ограничивающий свои страсти и пороки. По большому счету, «политкорректная» мысль оставила от идей голландского историка лишь диагностическую часть, в то время как рецептура была прописана совсем другая — прямо противоположная. Хейзинга оппонировал «героическому пуэрилизму», считая его несерьезность открытой дорогой к торжеству насилия.

«Поразительное развитие техники стимулирует это состояние духа и дает ему богатую пищу. Человек стоит посреди своего полного чудес мира как ребенок, даже как ребенок в сказке. Он может летать на самолете, разговаривать с другим полушарием Земли, получить лакомство из автомата, услышать по радио любую часть света. Он нажимает кнопку, и жизнь врывается к нему в дом. Может ли такая жизнь сделать его духовно зрелым? Совсем наоборот. Весь мир стал для него игрушкой. Нет ничего удивительного в том, что он держится, как ребенок» (Хейзинга 1992: 333). Однако современная трансформация человека сделала его не более взрослым, а менее героичным. Виртуальность сначала телевидения, а потом компьютера, многократно усиливает пуэрилизацию, но и делает ее сравнительно безопасной. Все убийства, насилия, жестокости творятся лишь на экране, да и изрядная часть плотских страстей — тоже. Столкнувшись с безответственностью поступка, Европа решила в конечном счете победить не безответственность, а поступок.

Интенсивность насилия осталась уделом лишь небольших, переживших тяжелую депривацию народов (католики в Северной Ирландии, баски) и самых маргинальных политических групп — ультралевых (RAF и «Красные бригады») и ультраправых, однако и они постепенно увязали в сиропе всеобщей толерантности и диалога.

Угрозу новому европейскому человечеству могла составить быстрая интеграция Восточной Европы, где национальные страсти в «балканском стиле» достигали высочайшего кипения. Но вопрос был решен просто: назначен был козел отпущения — сербы, подвергнутые общеевропейскому проклятию как враги толерантности и европейского выбора. За счет сербов удовлетворили всех остальных и их примером всех напугали. Так что поглощение Восточной Европы всерьез конструкцию анемичного человека не потрясло.

Совершенно другой масштаб проблем создала массовая миграция. Она осуществляется в основном за счет стран, народов и культур, для которых анемичность как образ жизни совершенно не характерна. Напротив — жестокость, сильные страсти, сильные родовые и племенные привязанности, религиозный фанатизм — все является у новозаведенных европейцев нормой. Они хотят жить и ярко, животно наслаждаться жизнью, рассматривая Европу как источник таких наслаждений.

Поведенческие коды «новых европейцев» воскрешают яркие страницы из «Осени Средневековья» и хроник той эпохи, на которых толпы парижан и фламандцев впадали в религиозный экстаз, наслаждались смертной казнью и сожжением кошек, расправлялись с представителями враждебных партий...

Европе вполне удалось подавить восстание нового средневековья внутри себя. Но она же импортировала его себе извне. Настроенный на предельную толерантность социальный организм стал пропускать совершенно не толерантный, чужеродный человеческий материал. При этом европейский человек нового типа кажется явно неспособным дать жесткий отпор чужакам. Он может лишь полагаться на государство, в которое, однако, тоже встроены те же коды толерантности. Европейская полиция явно не справляется с этно-криминальным потоком.

И сегодняшняя Европа стоит перед фундаментальной трагической дилеммой. Либо утонуть в этом потоке Великого Переселения Народов и нового варварства. Либо сделать то, чего от нее ждут «все нормальные люди» со стороны — отказаться от культурного кода выученного малокровия, восстановить нормальный тип европейца, каким он был в предыдущие столетия — умным, эгоистичным, способным на большие страсти и нечеловеческую безжалостность, отказавшимся от аскезы и ограничения аффектов, которые диктует ему толерантность.

И для Европы этот жутковатый выбор не настолько очевиден, как кажется нам, не воспитывавшим в себе анемичного человека, со стороны. Восстановление героического и полнокровного типа человека, конечно, за несколько лет вышвырнет мигрантов за пределы Европы или заставит их жить по правилам. Но вот станут ли после этого «жить по правилам» сами европейцы?

Не увидим ли мы кровавого раздела Фландрии и Валлонии? Будут ли пограничные англо-шотландские войны? Отстоит ли Каталония свою независимость вооруженным путем или будет сметена более сильной Испанией? Какие жестокие и кровавые внутриполитические беспорядки ждут столицы Империи Комфорта? Не воскреснет ли в полной мере идея решения проблем Европы через возрождение «Натиска на Восток»? В этом смысле мы, жалуясь на европейскую анемичность и насмехаясь над толерантностью, возможно, нарушаем золотой принцип: «Не буди лихо, пока оно тихо».

Цена отказа от цивилизационной анемии может оказаться для Европы слишком высокой и даже более разрушительной для комфорта и культуры, чем нашествие мигрантов и даже террористов из Халифата, несмотря на доказанную ими в Пальмире готовность взрывать древние памятники. Собственно, теракт в крупном музее, где жертвами будут не люди, а картины и скульптуры — дело ближайшего будущего в развитии террора в Европе. Как показал случай Пальмиры, спасти культуру сегодня можно только сражаясь, а не капитулируя, что и доказала сирийская армия при решившей дело поддержке наших