легла на живот — осторожно, благоговейно, — где ещё не было заметно, но он чувствовал, знал.

— Наш ребёнок, — прошептал он, и голос дрожал. — Наше чудо.

Наклонившись, он поцеловал живот — нежно, долго, — и губы шевелились, что-то шептали, обещания, клятвы, что были для малыша одного.

Потом поднялся, лёг рядом, накрыл меня собой, и губы нашли мои снова.

И когда вошёл — медленно, заполняя, соединяя нас, — я обвила его ногами, руками, прижала так близко, что между нами не осталось границ, только мы, слившиеся воедино.

Мы двигались в такт — медленно сначала, потом быстрее, жаднее, и удовольствие нарастало, накатывало волнами, поднимало выше, выше, пока не взорвалось, не накрыло обоих разом, заставляя кричать, выгибаться, терять себя и находить друг в друге.

Потом лежали, обнявшись, укрытые мехами, и слушали, как потрескивает огонь, как за окном начинается дождь — тихий, осенний, барабанящий по крыше, по листьям.

Рован целовал моё плечо, шею, волосы, и рука не отпускала мою, переплетённая пальцами.

— Люблю тебя, — прошептал он. — Больше, чем думал, что способен. Больше, чем жизнь.

— И я тебя, — прошептала я, прижимаясь ближе. — Навсегда.

— Навсегда, — повторил он, и это было обещанием, клятвой, истиной, что не нуждалась в доказательствах.

Мы заснули так — в объятиях друг друга, под звук дождя, под треск огня.

Дома. Вместе. Свободные.

И впереди была целая жизнь.

КОНЕЦ