и уважение. Ежели окажется среди вас помещик безнравственный или жестокий, вы обязаны предать его силе закона. Некоторые русские журналы дозволили себе напечатать статьи, возбуждающие крестьян против помещиков и вообще неблаговидные, но я принял меры и этого впредь не будет.

Господа! У меня полиции нет, я не люблю ее: вы моя полиция. Каждый из вас мой управляющий и должен для спокойствия государства доводить до моего сведения все дурные действия и поступки, какие он заметит. Если и в моих имениях вы усмотрите притеснения и беспорядки, то убедительно прошу вас, не жалея никого, немедленно мне о том доносить. Будем идти дружною стопою, будем действовать единодушно, и мы будем непобедимы.

Правило души моей – откровенность, я хочу, чтобы не только действия, но намерения и мысли мои были бы всем открыты и известны; а потому я прошу вас передать все мною сказанное всему с. – петербургскому дворянству, к составу которого я и жена моя принадлежим как здешние помещики, а кроме того, всем и каждому.

Финансы России XIX столетия

И. С. Блиох

«Высшая, господствовавшая у нас, политика того периода, как известно, была – гордость. Благосостоянием народа, финансовыми успехами внутри нельзя было похвалиться; зато ссылались на внешнее могущество России. Те публицисты, задачею которых было проводить в публику административные воззрения, могли указывать лишь на одно преимущество России пред Западом – на полное внутреннее спокойствие. Но и эта ссылка была не совсем верна, так как те же публицисты умалчивали, конечно, о целом ряде волнений среди крестьян, – волнений, проходивших чрез весь период и нередко требовавших вмешательства военной силы. За этим исключением спокойствие внутри действительно существовало, но это не было плодотворным спокойствием развития, работы, накопления в стране сбережений, а было лишь бесплодным, мертвящим спокойствием застоя.

Но за недостатком внутренних успехов услужливые публицисты того времени постоянно указывали на внешнее могущество России, на величие ее авторитета в совете европейских держав. И действительно, Австрия и Пруссия, казалось, вполне подчинялись России, а Франция во время Июльской монархии у нее заискивала; сама Англия, не отказавшаяся еще от системы недоверия и зависти к Франции, казалась связанною преданиями Священного союза и битв при Наварине[259], а впоследствии союз России, Англии, Австрии и Пруссии против Франции по поводу дела египетского паши1 обнаруживал, что Англия также как бы преклонялась пред политикою России.

Такова была наружная сила этой политики. Но была ли в ней сила внутренняя, именно то ясное сознание цели и уменье подчинять ей личные впечатления, без которых наружное, кажущееся величие не представляет ничего прочного и при первом серьезном шаге оказывается «миражом», обнаруживая полную неподготовленность, отсутствие союзов и быструю потерю авторитета?

Нет, этой внутренней силой тогдашняя русская политика не обладала, а затем и величие ее авторитета должно было исчезнуть, как только она намеревалась сделать решительный шаг к достижению своей главной цели. Этой целью, очевидно, было не только освобождение христианских народностей в Турции, но и расширение пределов России на юге. Цель эта, обнаружившаяся в 1828–1829 годах, продолжала быть главною мыслью правительства. Достаточно бросить беглый взгляд на приведенные нами финансовые факты и принять во внимание, что производительные расходы в государстве ограничивались, даже сокращались, а все податные и кредитные силы направлялись к постоянному увеличению сил военных – и нельзя не прийти к убеждению, что Россия с 1830-го по 1848 год непрерывно готовилась к войне.

История XIX века

[Э. Лависс, А. Рамбо]

<..> Николай, ободряемый робостью султана, счел нужным действовать смело и предпринять решительный шаг. Если бы ему удалось осуществить свой план, он сразу вернул бы себе то привилегированное положение, которое одно время было ему обеспечено договором в Ункяр-Искелеси[260], и действительно установил бы русский протекторат над Турцией; в случае же неудачи он получил бы столь давно ожидаемый предлог для объявления войны Турции. Но при этом Николай совершил ошибку, преждевременно раскрыв британскому правительству план, осуществление которого, как он полагал, было бы трудным без согласия и содействия Англии.

Во время одного бала, происходившего в Петербурге 9 января 1833 года, царь в разговоре с английским посланником сэром Гамильтоном Сеймуром высказал свое удовольствие по поводу дружественных отношений между русским и английским правительствами. «Когда мы действуем согласно, – сказал Николай, – я совершенно равнодушно отношусь к Западной Европе: то, что делают или думают другие, имеет мало значения». А через пять дней он пригласил к себе посланника и повел речь о турецком вопросе. Турция, по его словам, впала «в состояние такой дряхлости», что этот «больной человек» может внезапно умереть и «остаться на руках» у держав. Царь полагал, что было бы неблагоразумно «довести дело до такого сюрприза», не выработав заранее «какой-нибудь системы» и не установив «предварительного соглашения». «Я хочу поговорить с вами как с другом и джентльменом, – прибавил царь. – Если мне удастся столковаться с Англией по этому вопросу, остальное мне не важно: я решительно не интересуюсь мнением и действиями других». При этом он напомнил, что во время своей поездки в Лондон в 1844 году он уже пытался войти по этому поводу в предварительное соглашение с английским правительством.

Впрочем, Николай на этот раз не стал входить в подробности своего проекта; окончательно он раскрыл свои карты при третьей беседе, 21 февраля. По словам императора, он не унаследовал «тех мечтаний, которыми любила тешиться императрица Екатерина»; он не хочет «постоянной оккупации Константинополя русскими», но он не хочет также, чтобы Константинополь был занят англичанами, французами или какой-либо другой великой державой. Он не намерен допустить восстановления Византийской империи или территориального расширения Греции, способного превратить ее в «сильное государство». Еще меньше он потерпит раздел Турции на мелкие республики, которые «послужили бы готовым убежищем для революционеров». Дунайские княжества сохраняют свою независимость под покровительством России. «Аналогичное устройство получают Сербия и Болгария». «Что касается Египта, – продолжал Николай, – я прекрасно понимаю важное значение этой территории для Англии… Если в случае падения и раздела Оттоманской империи вы завладеете Египтом, я не стану делать против этого никаких возражений. То же самое я могу сказать относительно Крита; этот остров вам подходит, и я не вижу, почему бы он не мог войти в состав английских владений». Разговор закончился следующими словами: «Предложите вашему правительству высказать свое мнение по этому вопросу. Я прошу от него не обязательств или формальной конвенции, а свободного обмена мнениями и слова джентльмена. Между нами этого довольно».

Эти заявления вызвали в Лондоне живейшее волнение. Напрасно царь уверял, что «для него не