надо нам готовиться на худшее, ибо я ничуть не сомневаюсь, что весьма скоро и король прусский, волей или неволей, пристанет к нашим врагам. При подобном положении дел вопрос уже в том, где большая опасность и куда усилия обороны нашей должны преимущественно обращены быть? Думаю – Петербург, Москва, или тут, в центре России, и Крым с Николаевым. Прочее второстепенной важности, в сравнении… Вот наше положение, самое тяжкое, во всей наготе своей; нечего его скрывать от себя»[279].

Между тем, занимавшие княжества австрийцы не препятствовали турецкой армии направляться к нашей бессарабской границе, так что с минуты на минуту можно было ожидать столкновения на Пруте между нами и турками. Случайность эта крайне озабочивала государя, как явствует из следующих слов письма его к Паскевичу: «Будет ли Горчаков атакован Омер-пашей, не угадаешь, но, кажется, австрийцам это не нравится. Я велел им объявить, что ежели мы атакованы будем, то против воли будем преследовать; ежели с австрийцами встретимся, велел остановиться, отдать им честь и продолжать преследовать, докуда нам надо. Будут они стрелять по нас, тогда и мы отвечать будем, а прочее в руках Божиих. Они уверяют, что всячески сего избегать желают. Посмотрим»[280].

Недоверчиво относился император Николай и к имевшим открыться в Вене под руководством графа Буоля мирным совещаниям. «Жду, что будет на совещаниях в Вене, – признавался он «отцу-командиру», – но ничего хорошего не ожидаю, а еще менее от Австрии, которой коварство превзошло все, что адская иезуитская школа когда-либо изобретала. Но Господь их горько за это накажет. Будем ждать нашей поры»[281].

Однако в первые дни 1855 года из Вены пришла неожиданная весть. Император Франц-Иосиф поручил князю А. М. Горчакову передать государю, «что теперь и повода не осталось к столкновению Австрии с нами и что он счастлив, ежели прежние дружеские сношения его с императором Николаем восстановятся»[282]. Но окончательное разочарование не замедлило высказаться в следующих строках письма государя к князю М. Д. Горчакову: «Вероятие хорошего оборота дел с Австрией, всегда мне сомнительное, с каждым днем делается слабее, коварство яснее, личина исчезает, и потому все, что в моих намерениях основывалось на надежде безопасности, с сей стороны не состоялось и возвращает нас к прежнему тяжелому положению. Доверие мое к лучшему исходу дел должно было в особенности утратиться с той поры, когда теперь же Австрия усиленно требует всеобщего вооружения Германии. Против кого же, ежели не против нас? Пруссия от сего решительно отказывается, и ее пример увлек уже часть Германии последовать ей; но это не остановит, вероятно, прочих пристать к Австрии, и император[283] требует, чтоб его признали главнокомандующим всеми силами»[284].

Так писал император Николай за месяц до своей кончины. Роль Австрии в восточных замешательствах он определял двумя словами: «коварство и обман»[285]. Ему ясно было, что она была истинною причиною всех наших неудач, что ее политике обязаны были главным образом союзники своими успехами в Крыму. Необходимость охранять нашу западную границу лишала нас возможности сосредоточить под Севастополем достаточные силы для отпора англо-французскому вторжению. Геройски обороняемый Севастополь должен был пасть, потому что Австрия изменила долгу благодарности и чести, – тягостное сознание, отравившее последние дни государя. Но духом он не падал. «Буди воля Божия! – восклицал он в письме к князю М. Д. Горчакову, – буду нести крест мой до истощения сил»[286].

Сил не хватило. 18 февраля (2 марта) 1855 года не стало императора Николая.

Воспоминания

Д. А. Милютин

Неожиданное путешествие (сентябрь[287] 1853 года)

Не суждено было мне докончить лето 1853 года в своем уединенном местопребывании на берегу Финского залива. Тогдашние политические усложнения по восточному вопросу, от которых я был так далек, вдруг оторвали меня от спокойной дачной жизни. Вызванный внезапно управляющим Военным министерством, я получил от него приказание ознакомиться с производившейся в то время в министерстве перепиской касательно военных приготовлений с тем, чтобы исполнять личные поручения князя Василия) Андреевича) Долгорукова по этому предмету.

Таким образом я должен был покинуть дачу и семью, поселиться одиноко в Петербурге и проводить большую часть дня в канцелярии Военного министерства или в департаменте Генерального штаба за чтением дел, а по временам являться к князю Долгорукову. Только изредка, преимущественно по воскресным и праздничным дням, удавалось на несколько часов отрываться от канцелярской работы и навещать семью.

В то время, как известно, войска наши (4-го и 5-го корпуса) под начальством генерал-адъютанта князя Мих (аила) Дмитриевича) Горчакова уже вступили в Дунайские Княжества[288]; но война еще не была объявлена и надеялись избежать ее. На занятие княжеств смотрели как на материальный залог для побуждения Порты к исполнению требований петербургского двора, справедливость которых признавалась дотоле и другими большими державами. Императором нашим было положительно заявлено, что лишь только Порта уступит этим требованиям, немедленно же княжества будут очищены нашими войсками. По этому поводу велись деятельные переговоры между кабинетами; Вена была центром этой дипломатической работы, результатом которой была знаменитая Венская нота 20 июля (1 августа)[289]. В этом дипломатическом акте от имени трех больших держав: Англии, Франции и Австрии (Пруссия устранилась от участия) предлагались условия, на которых признавалось возможным уладить возникшее между Россией и Турцией несогласие. Предложение это было принято петербургским двором; император Николай, искренне желая устранить войну, подавался на всякие уступки, совместные с достоинством России. Но Порта, подстрекаемая великобританским послом Страт-фортом-Редклифом, отъявленным нашим врагом, не подчинилась коллективному предложению западных держав и предъявила свои условия, на которые со стороны России уже не было возможности согласиться.

В таком положении стояли политические дела в то время, когда я был впервые привлечен к участию в работах Военного министерства. Из пересмотренной мною переписки видно было, что несмотря на все желание и надежды нашего государя покончить мирным путем столкновение с Портой, уже с самого начала года принимались некоторые предварительные меры на случай могущего произойти разрыва. В собственноручных записках своих император излагал смелые планы экспедиций морских для понуждения Порты подчиниться его требованиям. Первоначально предполагался десант (13-й и 14-й пехотных дивизий) на берега Босфора и занятие самого Константинополя; потом, вследствие полученных от морского министра (начальника Главного морского штаба е[го] и[мператорского] в[еличества]) князя Меншикова замечаний, означенное предположение ограничено десантом в Варне и Бургасе. Император Николай, лично руководивший военными делами и входивший во все подробности военной администрации, часто излагал свои мысли и приказания в обширных собственноручных записках, обыкновенно писанных карандашом, очень мелким, неразборчивым почерком, иногда на нескольких