[из письма от 8 марта 1855 г.]

А. О. Смирнова-Россет

…Не стало того, на кого были устремлены с тревогой взоры всего мира, того, кто при своем последнем вздохе сделался столь великой исторической фигурой. Смерть его меня несказанно поразила христианской простотой всех его последних слов, всей его обстановкой. Подробности вам известны, я узнала их от Мандта, от Гримма, его старого камердинера, и, наконец, от государыни и великой княгини Марии. Мандт сообщил мне о течении болезни (у меня самой в это время был грипп, и я лежала в постели). Я пошла посмотреть эту комнату, – скорее келью, куда в отдаленный угол своего огромного дворца он удалился, чтобы выстрадать все мучения униженной гордости своего сердца, уязвленного всякой раной каждого солдата, чтобы умереть на жесткой и узкой походной кровати, стоящей между печкой и единственным окном в этой скромной комнате. Я видела потертый коверчик, на котором он клал земные поклоны утром и вечером перед образом в очень простой серебряной ризе. Откуда этот образ, никому неизвестно. В гроб ему положили икону Божией Матери Одигитрии, благословение Екатерины при его рождении. Сильно подержанное Евангелие, подарок Александра Павловича (его он, как сам мне говорил, читал каждый день, с тех пор как получил его в Москве после беседы с братом Александром у Храма Спасителя), экземпляр Фомы Кемпийского, которого он стал читать после смерти дочери, несколько семейных портретов, несколько батальных картин по стенам (он их собственноручно повесил), туалетный стол без всякого серебра, письменный стол, на нем пресс-папье, деревянный разрезательный нож и одесская бомба1: вот его комната. Он покинул свои прекрасные апартаменты для этого неудобного угла, затерянного среди местных коридоров, как бы с тем, чтобы приготовить себя для еще более тесного жилища. Эта комната находится под воздушным телефоном[297]. Гримм, служивший при нем с ранней молодости, заливаясь слезами, говорил мне, что он после Альмы долго не спал, а только два часа проводил в сонном забытьи. Он ходил, вздыхал и молился, даже громко, среди молчания ночи. Мне кажется, что он в это время именно раскрылся как человек вполне Русский.

Несколько слов о императоре Николае

М. В. Юзефович

Какою мыслью руководствовались составители списка лиц, долженствующих на воздвигаемом памятнике выразить собою тысячелетнюю жизнь русского народа? По каким соображениям пропущено в этом списке такое лицо, как император Николай, тридцать лет, в самое трудное время управлявший судьбами России и оказавший ей несомненные великие заслуги?

Мы можем еще объяснить себе все другие пропуски так или иначе, тою или другою степенью знания и понимания истории в составителях этого проекта, неустановившимся еще взглядом на внутреннее содержание нашего прошедшего и т. и.; но что касается до императора Николая, то отсутствие его на памятнике остается для нас совершенно необъяснимым. Не можем же мы объяснить себе такого серьезного вопроса постыдною уступчивостью ходячим толкам современного нашего либерализма.

Как не подумали составители проекта, что из 107 избранных лиц, 13 взяты ими из одной николаевской эпохи, и что этим одним они определили уже всю важность значения государя в эту эпоху царствовавшего. Значение это и без них, конечно, оценит бесстрастная история; но стыдно будет за нас потомкам видеть, какое невежество или какие мелкие страсти могли господствовать в наше время. Воспользуемся же этим случаем, чтобы возвысить наш голос, как он ни малозначителен, для воздаяния должного уважения памяти человека, тридцать лет служившего России ревностно, честно и славно, хотя и не безошибочно; заявим, что страстное или тупое увлечение не составляет общей принадлежности нашего времени; отзовемся тем смелее, что мы совершенно свободны от всяких побуждений, кроме чистой и бескорыстной любви к правде.

Значение и характер Николая Павловича принимаются и оцениваются у нас чрезвычайно односторонне. Пустой наш либерализм, почерпнутый не из жизни, а взятый целиком из неприложимых к нам теорий Запада и привитый молодым умам не развитием, сообщаемым образовательною силою основательного знания, а общими местами и поверхностными, готовыми выводами легкой журнальной науки, – этот либерализм видит в деятельности покойного государя один произвол, волю, руководившуюся исключительно интересами самовластия и династического принципа, без всякого отношения к пользам народа. Рассмотрим же добросовестно, так ли это?

Обстоятельства, сопровождавшие восшествие на престол Николая, озарили ему внезапным светом истинное значение пути, по которому повел русскую жизнь Петр Великий. Революционное начало, этот жизненный элемент западной цивилизации, сложившейся из борьбы враждебных стихий, будучи диаметрально противоположно требованиям нашего народного организма, совершенно чуждо историческим условиям его развития и несогласимо с самими коренными основами нашего духа, приобрело у нас право гражданства вместе с западными понятиями о политическом праве и историческом прогрессе. Пропитанный этими понятиями образованный класс наш, как слой, оторванный от народа, был прав, со своей точки зрения, ничего не ожидая от жизни, к которой сам не принадлежал, а рассчитывая, даже в законных своих стремлениях, только на результаты насильственных переворотов. Николай сразу это понял и заявил в одном из вступительных своих манифестов, указав в нем необходимость для нас Русских начал в воспитании.

Это был первый у нас критический взгляд на реформу Петра Великого, первый шаг к нашему самопознанию и первая причина вражды к императору, при жизни и после его смерти, со стороны тех, для кого солнце светит только на Западе и с Запада.

С минуты восшествия н престол императора Николая началась у нас реакция против петровской реформы и систематическое противодействие западному направлению в просвещении. Но действовал ли Николай как обскурант[298]? – Нет. Обскурант не поручил бы министерства просвещения Уварову, не терпел бы его в этом звании более пятнадцати лет, не строил бы новых университетов, не созидал бы новых учебных заведений, не возвышал бы гимназий, не заводил бы сельских школ в государственных имуществах, не учреждал бы ученых обществ, центральных архивов, археографических комиссий, не снаряжал бы учебных экспедиций, не призывал бы к открытию публичных губернских библиотек, не обращал бы такого внимания на наше центральное книгохранилище, не возвращал бы из ссылки Пушкина.

Он не препятствовал и отправлению за границу молодых людей на казенный счет для усовершенствования в науках, чрез что наши университеты оживились многими даровитыми профессорами. Николай сочувствовал просвещению, уважал науку, покровительствовал искусствам, но был врагом той науки, которая обращала кафедры профессоров в трибуны, а аудитории недозревшего юношества в политические клубы.

Благодаря вниманию, которое он обратил на собирание памятников нашей старины, у нас развилась при нем небывалая историческая