Около десяти вечера пришел Сашин поезд. Мы обнялись, как братья. На подножке вагона мой новый друг вынул из чемодана небольшой мешочек и протянул его мне. Когда поезд ушел, я развязал тесемки и обнаружил сахар, хлеб, кусок свинины и газетный сверток с табаком. Надо ли говорить, как пригодился мне этот подарок в долгой дороге домой

Мой поезд пришел под утро. К тому времени я ужасно замерз и чувствовал себя совершенно разбитым. После всего, что я прошел, после вонючих, битком набитых теплушек старый пассажирский вагон с деревянными полками вместо сидений показался мне пульмановским. Я немедленно растянулся на полке и заснул.

Дорога до Белостока растянулась почти на два месяца. Поезд двигался так же медленно, как тот, что вез меня в Сибирь. Он надолго останавливался на каждой станции, чтобы подобрать новых пассажиров и какие-то грузы. Иногда меняли паровозы. Случалось, не хватало угля и приходилось ждать, пока его подвезут, бывали и другие проблемы. В некоторых городах мы стояли по два-три дня. Со временем поезд стал общим домом для большой пассажирской семьи. Все перезнакомились друг с другом и вскоре стали делиться семейными секретами, рассказывать анекдоты и, как водится, всевозможные дорожные истории. Я оставался в стороне и не участвовал в дорожном трепе. Мне наяву снилась моя семья, я мечтал воссоединиться с ней. Прошло так много времени, расстояние между нами было так велико, что я начал забывать об ужасах, пережитых в оккупированной Варшаве. Я представлял себе, как снова окажусь на маминой кухне, поедая картофельные оладьи, как мы с Салой весело несемся по улицам какого-то незнакомого мирного города. Эти радостные картины и ощущение беззаботности от неспешной езды в старом поезде убаюкивали, успокаивали меня, отвлекали от тревожных мыслей.

Реальность вернулась, когда я наконец снова очутился в Белостоке. Город выглядел вроде бы прежним, только атмосфера беспокойства, ожидания чего-то страшного, что вот-вот произойдет, ощутимо сгустилась. Люди нервничали сильнее, чем раньше. В убежище, в старую синагогу, набилось еще больше народу. Военные маневры вдоль границы согнали в Белосток людей из окрестностей.

Вскоре после возвращения я пошел в булочную Розенберга узнать, что происходит в городе, и спросить совета, что мне делать. Розенберг встретил меня с распростертыми объятиями, он был мне очень рад и хотел выговориться. За чашкой чая он рассказал, что жизнь в городе становится все хуже и хуже, что атмосфера тревоги, ожидание катастрофы — отнюдь не плод моей фантазии. Русские войска продолжают стягиваться, охрана границы усиливается. Сам он, как только получит необходимые бумаги от НКВД, двинет отсюда подальше.

Вечером Розенберг закрыл булочную, и мы отправились к его другу, который жил в нескольких кварталах оттуда. Друг вызвался переправить меня через реку. Он тоже оказался толстяком, но в отличие от Розенберга не столь приветливым. Его грубая физиономия не вызывала ни малейшей симпатии. Если бы не Розенберг, я бы никогда такому не доверился.

За переправу человек Розенберга запросил 25 рублей. Деньги у меня были — русские, должно быть, по своему разгильдяйству не тронули заработанное мною на чистке сапог. Так что я сразу заплатил перевозчику в качестве задатка половину запрошенной им суммы. И он обещал переправить меня на тот берег при первой же непогоде.

Стояла зима, и долго ждать мне не пришлось. На следующей неделе разразилась зимняя буря, засыпавшая оба берега серой изморосью. Рано утром я улегся в лодочку перевозчика и, пока он отталкивался шестом от дна реки, смотрел на удаляющиеся деревья русского берега.

Мы пере правились быстро и без приключений. Через несколько минут я уже стоял на немецкой стороне и смотрел вслед проводнику

Глава 8

Через несколько часов пешего перехода я снова очутился в поселке, который был моей последней остановкой на пути в Россию. Попав на «свою» сторону, я вдруг испытал странное, какое-то извращенное облегчение. Конечно, меня страшила жизнь под властью нацистов, зато ушло чувство оторванности от дорогих мне людей, от родных мест, которое преследовало меня в России. Мне не терпелось снова увидеть маму и Салу. Я поспешил прямо на железнодорожную станцию и по своим фальшивым документам без проблем купил билет до Варшавы.

Дорога прошла без приключений. В купе я был один, и, хотя по поезду сновали немцы и проводники-поляки, никто мною не заинтересовался.

Прибыв в Варшаву, я собирался сразу же идти в гетто, но по дороге вспомнил, что мой путь проходит неподалеку от отцовского магазина. Внезапно нахлынувшая ностальгия заставила меня свернуть, чтобы пройти мимо него. Хотя красивая вывеска и элегантное убранство витрин исчезли, магазин выглядел как в старые времена, при отце. Несколько минут я простоял у витрины предаваясь воспоминаниям. Было нестерпимо больно думать, что никогда больше не доведется обедать с отцом и его служащими в задних комнатах, весело смеяться вместе с ними над чопорными богачами-покупателями. В каком-то смысле магазин был центром моего детства, магическим местом, где отец-маг превращал обычные куски материи в произведения искусства.

Пока я стоял погруженный в воспоминания, дверь магазина открылась. Когда появившийся привратник увидел меня, он сперва оторопел, но, оправившись от шока, велел мне немедленно уйти.

Решив, что мой тайный тоннель лучше приберечь для случаев крайней необходимости, я вошел в гетто через выгоревший бункер, которым несколько раз пользовался прежде. Выбравшись из бункера, я очутился в другом мире. За время моего отсутствия гетто стало еще мрачнее. Сырость и гниль повсюду. Мусор не убран. Люди ходили по улицам понурые, с безжизненными лицами. Казалось, каждое движение, каждый шаг они делают украдкой, опасаясь быть замеченными и обвиненными в чем-то противозаконном. Контраст с нормальной жизнью на варшавских улицах за пределами гетто был разительным.

Увиденное повергло меня в шок, но радость от предстоящей встречи с матерью и сестрой оказалась сильней, и я подошел к нашему дому вполне счастливый.

Сала впустила меня лишь после того, как я несколько раз постучал в дверь, и от неожиданности отступила назад. Только через несколько секунд на ее лице появилась радостная улыбка. Сестра прижалась ко мне, но я чувствовал, что ее радость от встречи совсем не та, как при первом моем возвращении.

Войди в квартиру, я увидел картину полного опустошения. Осталась только самая необходимая мебель. стены голые, посуда, кроме трех тарелок да нескольких вилок и ножей, исчезла.

Очень тихим голосом, почти шепотом, Сала рассказала, что мама поехала навестить своих родителей в Водзиславе. Купить билет без документов удалось только благодаря ее арийской внешности.

Слушая рассказ Салы, я наконец заметил, как ужасно она выглядит.