сговор с правительством Великобритании, чтобы помешать Брекситу.1 Точно так же и Дональд Трамп в ходе своей предвыборной кампании плодил одну теорию заговора за другой. Он заявлял, что выборы будут сфальсифицированы; фактически даже после победы в Коллегии выборщиков он продолжал утверждать, будто демократы выиграли по общему числу голосов избирателей исключительно благодаря нечестной игре. Более того, он утверждал, что изменение климата — это «мистификация, придуманная китайцами», годами настаивал, что Обама родился не в США и потому вообще не должен был становиться президентом, использовал любую возможность, чтобы обвинить Хиллари Клинтон в причастности к заговору (например: «Фонд Клинтонов — самое коррумпированное предприятие в политической истории»), заявлял, что вакцины вызывают аутизм, и так далее. Весьма вероятно, что эти популистские движения добились успеха на выборах не вопреки, а именно благодаря публичной поддержке теорий заговора.

После Брексита и победы Трампа мне не составляет труда убедить своих коллег по академической среде в том, что теории заговора широко распространены среди правых сил. Но на самом деле теории заговора популярны и среди левых. Демократы в США также поддерживали ряд теорий заговора (например, обвинения в том, что Трамп вступил в сговор с Путиным и WikiLeaks с целью повлиять на выборы). В исследованиях, проведенных в ЕС, я часто обнаруживаю, что левые тоже склонны к конспирологии, хотя их теории обычно касаются иных тем, нежели у правых. Примеры европейских левых теорий заговора связаны с войнами (например, в Ираке), крупными корпорациями, правительством США и тому подобным. Примеры европейских правых теорий заговора касаются науки (например, изменения климата), иммиграции, терроризма и других тем, вызывающих у правых традиционное недоверие. Левые и правые также сходятся в конспирологических взглядах на целый ряд вопросов, таких как политики в целом и роль ЕС в местной политике.

Это не означает, что между сторонниками левой и правой политических идеологий нет психологических различий. Во многих исследованиях по политической психологии был выявлен ряд примечательных психологических различий между левыми и правыми, которые сегодня твердо признаны научным сообществом. Например, правые склонны к большему авторитаризму, чем левые. Это означает, что у правых сильнее выражено стремление к порядку, которое проявляется в требовании неукоснительно соблюдать правила и неприятии аутсайдеров, нарушающих общественные нормы. Правые также набирают больше баллов по переменной под названием «ориентация на социальное доминирование» — она отражает готовность принимать неравенство между группами.2 Однако помимо деления на левых и правых, в политической психологии существует еще одно важное различие — между политическими радикалами и умеренными: во многих отношениях крайне левые и крайне правые очень похожи друг на друга и заметно отличаются от политически умеренных людей.

Например, политические радикалы — как левые, так и правые — как правило, весьма уверены в своих политических убеждениях, но при этом разделяют пессимистичный взгляд на неопределенное будущее. В одном из исследований радикалы заявляли о большей неуверенности в своем экономическом будущем по сравнению с умеренными; например, они беспокоились, что в старости останутся без нормальной пенсии или что в ближайшем будущем западный мир окажется отброшен на гораздо более низкий уровень благосостояния. Кроме того, по сравнению с умеренными, политические радикалы менее терпимы к группам, которые они воспринимают как «чужаков»: крайне левые принижают такие группы, как банкиры, миллионеры и военные, а крайне правые — такие, как мусульмане, гомосексуалы и ученые. Еще одно исследование показывает, что радикалы по обе стороны спектра не только менее терпимы к иным группам, но и менее терпимы к людям с отличными от их собственных взглядами. Они чаще соглашаются с утверждениями вроде: «Люди, которые думают о политических проблемах иначе, чем я, представляют меньшую ценность, чем я» или «Меня пугает, когда люди думают о политических проблемах не так, как я».3

В современных демократиях политический радикализм обычно воплощается в парламентских популистских движениях. В этом смысле меня поражает, насколько даже авторитетные политические психологи склонны упоминать слово «популизм» на одном дыхании с «правыми силами», предполагая, что правая идеология является определяющим признаком популизма. На самом деле популизм — это не идеология, а образ мышления, представляющий политику как борьбу «народа» против «элиты».4 Соответственно, популизм может проявляться во всем политическом спектре, хотя наиболее распространен среди крайних правых и крайних левых сил. Популистские партии по сути претендуют на то, чтобы говорить от имени народа. Ключевыми составляющими, вытекающими из подобного народоцентризма, являются антиэлитизм (то есть популистские партии обычно испытывают неприязнь к политическим элитам, а иногда и к элитам общественным — например, ученым, руководителям корпораций или банкирам), антиплюрализм (популистские партии полагают, что только они представляют истинный голос народа, и потому менее терпимы к инакомыслию, чем умеренные партии) и уязвленный национализм (популистские партии пропагандируют гордость за свою страну в сочетании с идеей о том, что она движется в неверном направлении).

В США подобный популизм, пожалуй, более выражен на правом фланге («Чайная партия»; Трамп), хотя он существует и на левом (например, движение «Захвати Уолл-стрит»). Популизм также представляется более распространенным среди правых в Западной Европе, хотя в ЕС существует и ряд левых популистских движений. Примерами правых популистских партий в ЕС являются UKIP (Великобритания), «Национальный фронт» (Франция), PVV (Нидерланды) и AfD (Германия). Примерами левых популистских партий в ЕС служат Podemos (Испания), Syriza (Греция), Die Linke (Германия) и SP (Нидерланды). Однако на большей части Латинской Америки популизм более распространен среди левых сил, ярким примером чему является Уго Чавес в Венесуэле, преемником которого после его смерти стал Николас Мадуро. Другими примерами стран с сильными левыми популистскими движениями являются Эквадор, Боливия и Бразилия.

Остается лишь строить предположения о том, почему в разных странах экстремизм или популизм проявляется преимущественно как правое или левое явление. Вполне вероятной причиной этого представляется сочетание культурных различий и социально-экономических условий, из-за которых граждан разных стран беспокоят разные типы угроз. Например, высказывалось мнение, что правые популистские движения более успешны в странах Северной Европы, поскольку из-за своего богатства эти государства привлекательны для иммигрантов. Соответственно, левые популистские движения относительно успешны в странах Южной Европы, что может быть связано с тем, что эти государства сталкиваются с более серьезными экономическими проблемами и сильнее страдают от мер жесткой экономии, чем другие члены ЕС.5

Моя главная мысль в этой главе состоит в том, что теории заговора более вероятны среди людей, разделяющих экстремистские или популистские убеждения, причем такой экстремизм может проявляться как у левых, так и у правых. Психологические особенности, лежащие в основе экстремистских убеждений, создают исключительно благодатную почву для теорий заговора. Например, если