мать отличалась солдатской выучкой, и структура ее выступлений никогда не менялась. Даже если она была пьяна, можно было по секундомеру отмерять время, когда поднимется рука, когда повиснет специально рассчитанная пауза, взгляд подчеркнет смысл слов песни или склонится голова. Удивительная дисциплина позволяла ей в точности повторять свое выступление, вечер за вечером, год за годом. Если эта жесткая, неизменная структура озарялась внутренней энергией, внезапным выбросом магического адреналина, Дитрих оживала, возрождалась во всем своем великолепии.

Все великие исполнители вынуждены жить с постоянным риском превратиться в безжизненную копию самого себя. Именно это и происходило с моей матерью, и с течением времени вдохнуть в нее новую жизнь становилось все труднее. В конце концов наркотики погасили последнюю искру. Дитрих была убеждена, что публика должна только слушать и восхищаться, и считала, что у зрителей нет собственной жизненной силы и они не могут внести вклад в ее шоу, и поэтому не обращалась к ним за помощью, даже когда больше всего в ней нуждалась. Отказывая зрителям в участии, она навсегда осталась звездой кино – далекой, отчужденной, смотрящей с высоты на тех, кто пришел поклониться ей. Поэтому ее последние годы в качестве исполнительницы были очень трудными, очень одинокими.

Воспользовавшись моим присутствием, она решила, что отец, ослабевший после продолжительной болезни сердца, должен прилететь из Лос-Анджелеса, чтобы увидеть ее бродвейский триумф. Рукава его рубашек из плотного шелка были обтрепанными, костюмы от Knize висели на одряхлевшем теле, пальто из ламы вытерлось. На распухших ногах было трудно ходить, и он опирался на красивую трость, ту самую, которую мать купила себе, когда сломала лодыжку. Он еще не утратил своей элегантности, но она стала какой-то неубедительной. Горделивый человек – но без гордости.

Странно было видеть их снова вместе. Я старалась, чтобы они как можно больше времени проводили друг с другом, чтобы в глазах посторонних людей выглядели счастливой, здоровой парой. Когда гастроли закончились, отец вернулся к своим лохматым псам и оставшимся курам, а я улетела в Лондон, к семье; мать отправилась в Сан-Франциско, поддерживая образ неувядающей, роскошной легенды.

В апреле был убит Мартин Лютер Кинг. В Европе его смерть осталась почти незамеченной – это была «домашняя» американская трагедия. Два месяца спустя… «О нет! Опять!» – наши сердца разрывались от горя при виде окровавленного Бобби, из которого уходила жизнь. Острый ум, неукротимый дух, скрывающийся за дисциплинированным разумом, обширные познания – всего этого больше не было.

Моя мать вернулась в Австралию и выступала в каком-то городе, когда ее австралийский любовник погиб в результате странного несчастного случая. В отчаянии она позвонила мне. Поскольку у репортера была официальная вдова, Дитрих не могла публично проявлять ни свою скорбь, ни интерес к его смерти. Поэтому она дала мне несколько телефонных номеров в Австралии, чтобы я узнала для нее подробности трагического инцидента, послала цветы на его похороны, – а потом удалилась к себе в комнату и предалась скорби.

После Австралии она вернулась в Париж, чтобы быть рядом со своим любимцем, Майклом. Мой сын учился в Американском колледже в Париже, мать сбросила вдовьи одежды и расцвела. Она нашла, отремонтировала и обставила для него роскошную холостяцкую квартиру, но не оставляла его в покое, мешая в полной мере насладиться этим убежищем. У нее был свой ключ, и она приходила, когда хотела, чтобы убрать в квартире, заполнить холодильник и проверить его постель. По выходным она водила Майкла в дорогие рестораны – входила в зал, прижимаясь к своему высокому, красивому внуку, сажала его рядом с самыми агрессивными из своих друзей-гомосексуалов и… ждала. Приехав в Лондон на Рождество, Майкл спросил у меня совета, как ее остановить.

То есть с внуком она пыталась добиться того, что у нее не получилось с дочерью? Я подумала, что она никогда не сдается. Я уже давно подозревала, что моя мать подсознательно хотела подтолкнуть меня к лесбийской любви и даже подстраивала сексуальные домогательства такого рода в надежде, что я пойду именно по этому пути взросления. И тогда ни один мужчина не сможет отнять меня у нее. Конечно, потом это могло бы сослужить ей хорошую службу. Дочь, не обремененная мужем и детьми, всегда была бы рядом с ней, в роли счастливой, старательной компаньонки, возлюбленной и девочки на побегушках. Крепкая «шведская семья». Дитрих часто повторяла, что «все гомосексуалы боготворят своих матерей», и я подумала, что теперь она воспринимает Майкла как своего сына, надеясь на любовь и заботу в будущем. В качестве свидетельства своей любви она дала моему сыну «немного», около сотни, таблеток амфетамина – просто чтобы помочь с «такими трудными» занятиями. Это был один из тех редких случаев, когда я отругала ее. Ее реакция – шок, ярость и молчание. Рождество мы провели без «легенды» – настоящее блаженство!

Джуди лежала на полу в ванной комнате; умершая давным-давно, она наконец официально была мертва. Я оплакивала свою подругу, как оплакивают ребенка, которому была дана жизнь, но он не сумел ее прожить.

В то лето человек высадился на Луне.

Позвонила мать:

– Милая, умер Папа Джо.

– Знаю.

– Помнишь Антиб? Когда он был послом? Ты купалась с его детьми. Уже тогда он был довольно старым, но милым. Таскался за мной. Бони ревновал – и Джо тоже. От нее я больше не получала никаких известий. Странно. Вероятно, она все еще на том своем острове со своими чернокожими?

В декабре в Голливуде умер фон Штернберг. Дитрих не стала надевать траур и даже не приехала на похороны человека, которому она была обязана профессиональным бессмертием и который ее так любил. Мне часто приходилось слышать исполненную благоговения и восхищения версию, что Марлен Дитрих сознательно отказалась от горечи прощания, чтобы не затмить своего Свенгали в последнюю, самую важную минуту. И что после церемонии она появилась у него дома, плачущая, в шиншилловом манто, чтобы утешить и поддержать убитую горем вдову.

Те, кто хорошо знал Дитрих, прекрасно понимали, что она боится похорон, ненавидит журналистов и нескромные, личные вопросы, которые они задают в такие моменты, и что она инстинктивно выбрала путь, который впоследствии будет интерпретирован и прославлен как еще один пример необыкновенной деликатности Марлен – хотя на самом деле она просто заботилась о своем комфорте. Много лет она опекала вдову Джо, а также ее сына. Поддерживать образ никогда не повредит – «Мало ли что, сказала вдова…».

Весной 1970 года Берт Бакарак получил первые два из своих «Оскаров». Это событие определенно заслуживало