в Китае, в середине девяностых. В то время соорудили мы с Лисицыным, тем самым Николаем Харитоновичем, на обломках нашего всесоюзного Объединения товарищество с ограниченной ответственностью «Лемекс». Занимались мы конструкциями, находили заказы, проектировали, размещали на заводах, проплачивали металл. Но денег стране было мало, и мы наладились работать с Китаем, они брали все и в больших количествах. Беда только была в том, что валюты у китайцев тогда не было, страна только отходила после смерти Великого Кормчего и его «Культурной революции». Были у них бумажки с его портретами, юани, но ходили эти бумажки только в Китае. Предлагали нам китайцы разные товары в бартер: пуховики, штаны синие с заклепками, да только с реализацией в «Лемексе» ничего не получалось, городские рынки наглухо были забиты челноками. Привез как-то Наум Штеренгарц контейнер китайских пуховиков, так целый год распродавали, каждому работнику фирмы пришлось взять по два-три, а то и больше пуховиков на всю семью, чтобы не пропали. И вот, однажды привозит наш Серёжа Солоденников весть: китайцы предлагают табак. Сначала показалось дико: что с этим табаком делать? А потом выяснилось, что наши табачные фабрики стоят колом, нет сырья. В советское время им все привозил Госснаб – из Таджикистана, из Узбекистана, из Турции, а теперь Госснаб приказал долго жить, и у них нет ни денег, ни связей за рубежом, ни умения там работать. Китайское сырье? Без предоплаты? Да с руками оторвем, в больших количествах. Только нам нужно качество и сортность. Имели мы дело с этими жуликами-китайцами. Приняли мы срочно на работу технолога с фабрики «Дукат» Наталью Ивановну, и закрутилось дело. Открыли в Пекине представительство нашей фирмы, две комнаты, спальня наверху, с телетайпом и машиной. У нашего соучредителя Пекурина оказался сын Кирилл, закончивший инъяз по китайскому языку. Он там сносно общался с китайцами. Вагоны с конструкциями шли в Китай, вагоны с табаком из Китая и вагоны денег – к нам на фирму «Лемекс». Только эти большие деньги не пошли нам впрок. Начались какие-то безумные траты, роскошные приемы, попойки, поездки за границу, заарендовали у Управления по охране памятников и отремонтировали за большие деньги, по сути дела, построили заново, купеческий особняк в центре Москвы с видом на Кремль. Лисицын посчитал, что деньги теперь никогда не кончатся, и возомнил себя важной персоной, отрастил бороду под русского интеллигента и по лестнице стал подниматься медленно и важно. Сразу же его окружили какие-то подозрительные личности, восхищались его талантами и уносили в клюве наши деньги. Один пообещал открыть счет в Швейцарии и исчез, другой соблазнил игрой на фондовой бирже и смылся. А года через два все табачные фабрики скупил «Филипп Моррис», табачный бизнес накрылся медным тазом, и все деньги кончились. Теперь предстояла тяжелая и профессиональная работа на рынке промышленного строительства, а дурные деньги развратили моих «товарищей», работать никто не хотел, да и не мог в новых сложных рыночных условиях, начались склоки и взаимное подсиживание. Сначала хлопнул дверью Штеренгарц, унеся с собой последние два договора на табак, потом я, унеся мой кровный, мной заработанный контракт на строительство крупного объекта. Пахать за всех я не захотел и ушел с фирмы на вольные хлеба, даром что к тому времени были у меня хорошие связи со строителями. Вскоре после моего ухода все рассыпалось, за неплатежи арендной платы Бухмана с Лисицыном выселили из особняка, а через год умер Лисицын. По пьяни. Была у него любимая поговорка: я русский человек и не могу отказываться, когда мне наливают. Но все это случилось потом.

А пока я летел в Пекин. Мы подрядились поставить комплектный склад с шефмонтажом. За табак, конечно. Конструкции уже пришли, и я прилетел, чтобы принять стройплощадку, фундаменты и организовать монтаж. Потом меня сменял наш бригадир монтажников. На следующий день с утра я принял фундаменты, кстати, выполнены они были феноменально аккуратно и точно. На то и китайцы. Они не понимают, что нужно делать точно, а что – можно тяп-ляп. Смонтировали четыре колонны и две фермы под моим руководством и Кирилловым переводом. Вот тогда я понял, что такое работать с переводом с русского на китайский. Я говорю Кириллу: «Вот эту колонну смонтировать вот на этот фундамент». Он долгодолго говорит по-китайски, потом собирается вся бригада, человек десять. И они галдят минут двадцать, потом берут не ту колонну, и снова галдеж на десять минут. Мне это надоело, я спросил у Кирилла, кто здесь начальник. После долгих разборок по-китайски мне доложили, что самый главный начальник у них – партийный босс, но его сейчас здесь нет, он на партийном совещании. А без него нельзя начинать. «Да нет же, – говорю я, – кто здесь старший рабочий? В смысле бригадир». После долгих препирательств выходит из китайской толпы один. А они все – близнецы на одно лицо. Я долго не мог запомнить, кто из них этот Яо. Я отодвигаю в сторону Кирилла, беру Яо за рукав и веду к лежащим колоннам. Хлопаю по нужной и, изгибаясь всеми своими членами, показываю ему, как нужно зацепить колонну, как перенести к фундаменту и как поставить. «Понял?» – спрашиваю, конечно, по-русски. В глазах у Яо – страх. Он возвращается к Кириллу, и они долго о чем-то галдят. Наконец, смущенный Кирилл объясняет мне, что без разрешения партийного начальника ничего делать нельзя, а когда он приедет, никто не знает. Тут я начинаю приходить в ярость. Я ору, что прилетел за семь тыщ километров, летел десять часов, и теперь, как последний идиот, буду ждать еще одного идиота? «Скажи им, – говорю я Кириллу, – что здесь главный начальник, и если они не будут выполнять все мои команды, я тотчас же улетаю в Москву и доложу самому высокому китайскому руководству, что по их вине сорвана работа большой государственной важности!» После долгого бурного обсуждения все валят в конторку на стройплощадке – говорить по телефону. Наконец, выходит сияющий Яо с Кириллом. Партийный босс разрешил работать! Нужно видеть, с каким пиететом они все на меня смотрели. Ведь я оказался главнее их партийного начальника! Я попросил Кирилла отойти подальше, надел рукавицы, мы с бригадиром расставили людей, и работа закипела. Язык жестов оказался эффективнее всяких переводов. Правда, Яо орал на всех остальных так, что я каждый раз вздрагивал.

После обеда приехал партийный секретарь, конечно, в синем кителе и очень важный, неодобрительно посмотрел на меня, обошел стройплощадку и потрогал каждую колонну, потом увел всех в конторку на партийное собрание. Мы с