подступается к нему. В такие минуты он забывал о цигарке и был необыкновенно молчалив. И, лишь одолев незримую границу, за которой наступало опьянение, снова обретал устойчивую словоохотливость. Кружка разбавленного спирта заметно пошатнула трезвость Кладкина, но не настолько, чтобы развязать язык.

— И чего это мы как воды в рот набрали, дядя Степан? Хоть бы рассказал, как в деревне живут? — спросила Катерина.

— Нечем, девка, хвастаться. Во время войны из куля да в рогожку оборачивались. Сейчас обратно то же самое.

— Теперь уж недолго. До хорошей жизни рукой подать.

— Дай-то бог. Уж больно сильно обтрепался народишко. А иные от беды и на язык невоздержанны. Ежели что худое о тебе скажут, не шибко слушай.

— А что обо мне говорить? — удивилась Катерина.

— Всяко бывает. Ну, пойду я. Коль нужда какая будет, заходи. Я хоть и не в прежнюю силу, а топоришком тяпаю.

Кладкин встал и, не прощаясь, торопливо пошел из избы. Катерина собралась проводить его, но замешкалась, а когда вышла за ворота, он уже скрылся из глаз, обозначив себя раз-другой по-ночному неровным шагом.

Ночь была светлая и ветреная.

Катерина хотела вернуться в дом, но в неверном свете из окошек избы заметила у заплота лавочку. Обмяв вокруг нее не по времени малорослую крапиву, она осторожно села на скамейку, ощутив под собой ее податливую неустойчивость.

Усталость и глоток разбавленного спирта туманили голову, клонило в сон, но Катерина все уютнее пригревалась на лавочке и не спешила в дом. Она боялась пустой избы, где, как на попутном фронтовом постое, лежали приметно вещи ее военного обихода.

От войны Катерина отвыкала трудно.

По ночам ей снилась женская землянка, матерщинник командир взвода и бомбежки. Даже в поезде, на пути домой, она будила соседей заполошным криком «воздух!» Только последнюю ночь перед своей станцией провела спокойно и сошла с поезда бодрой и выспавшейся. Тогда она, видно, перешагнула какую-то грань, за которой лежала Дубовка, единственная для нее деревня, которая могла отринуть войну, потому что помнила ее Катерина по-довоенному тихой.

Деревня еще спала самым крепким послеполуночным сном, а темнота уже поредела и повернула вспять. Она отступала в лога и к заречному лесу.

Катерина слушала ненавязчивые ночные звуки. Посередь деревни, у клуба, играла гармошка. Она уже давно выводила деревенскую полечку. Гармонист старался не на шутку, но безбожно перевирал мелодию.

В Дубовке никогда не было мастерых гармонистов. Местные музыканты, как сговорясь, не поднимались до настоящего совершенства и только прощальную кадриль играли с завидным умением. В былые годы ее начинали как раз в эту пору. Однако гармонист не придерживался прошлых привычек и все еще пиликал польку, а когда все-таки перешел к кадрили, Катерина поняла, что он осрамил всех своих предшественников. Он, видать, и сам понимал это: вместо старой получасовой нормы отдал кадрили всего несколько минут, а потом грянул «страдание».

Катерина знала великое множество частушек и слыла хорошей песенницей. Она издалека, «по звону», узнавала каждую из своих соперниц, а теперь не нашла ни одного знакомого голоса: певуньи, видно, были из тех, что еще совсем недавно робко стояли на «лужке» далеко за кругом, но подросли за войну и ходили уже в невестах.

Кто-то запел любимую частушку Катерины. Она прислушалась, обрадовалась и почуяла вдруг, как накатывает на нее застарелая тоска. Эта тоска по дому не давала ей покоя все военные годы. Она помогала ей обойти соблазны легкой жизни, и, должно быть, береглась и уцелела Катерина тоже лишь оттого, что постоянно помнила о Дубовке.

Временами она все еще не верила своему возвращению домой. Нет-нет да и вставали перед глазами то дорожные мытарства, то последняя фронтовая землянка. И чтобы заслонить эти воспоминания, Катерина решила сходить на «лужок». Она еще не знала, подойдет ли к девчонкам или только издали посмотрит на игрища, и все-таки, как раньше, захолонуло сердце от тревожного ожидания чего-то хорошего.

«Смотри-ка ты», — удивилась Катерина сама себе и даже собралась было пойти в дом посмотреться в зеркало, но сбивчивый голос гармошки неожиданно умолк.

«Ну и засонюшки».

Катерина откинулась к заплоту и стала внимательно слушать озорные девчоночьи «страдания».

Частушки были все те же, какие пели в Дубовке до войны. Только дролечка стал теперь лейтенантом. У него, как и должно, была военная походочка, были ордена и медали, ясный взгляд и хорошее обхождение.

А у парней ничего не изменилось. Они, как и прежде, сыпали с картинками. Один из них завернул и вовсе несусветное, и, ровно устыдившись откровенной похабности, парни смолкли. Скоро реденько, но решительно запостукивали калитки. Катерина представила, как спасаются девчонки от своих настырных кавалеров, вспомнила, как убегала сама.

«Быльем уж поросло», — мимоходом подумала она, но вдруг щемливо заныло сердце, и Катерина будто вернулась в свою довоенную жизнь: она увидела на дороге стайку девчонок. Они, как в былые годы, шли тесно, взявшись под руки. За ними нестройным рядом следовали парни. Раньше один из них сворачивал к дому Катерины. Кто-то свернул и сейчас.

Катерина вздрогнула.

Она наизусть помнила письмо, в котором Кладкин отписал ей, что на Гришку Клячкина пришла похоронная, но этот, шедший к ней парень, был поразительно похож на Григория и ростом, и широким разворотом плеч, и так же нес под мышкой гармошку. Чтобы получше разглядеть его, Катерина даже привстала, а когда узнала в нем брата Григория Тошку, отяжелела вся и, как упала, плюхнулась на лавочку.

— Мать моя богородица! Неужто Катерина Ивановна? Привет вам и внимание, — сказал Тошка и почтительно остановился у свободного конца лавочки.

Катерина поздоровалась. Она помнила Тошку худым и нескладным подростком. За три года он выровнялся в невысокого, но, как Григорий, крепкого парня. В письмах Кладки-на Тошка значился главным мужчиной в деревне и якобы за старшо́го водил баб в извоз и на прочие неженские работы. В конторах районных организаций он, видно, поднабрался вежливого обращения и, ожидая приглашения сесть, нерешительно топтался перед Катериной. Однако извозной культуры Тошке