улиц Нагаоки. Здешняя детвора выглядела взрослее и серьезнее, и хотя тоже всегда находила чем заняться на улице — кто-то играл, кто-то болтал, кто-то бегал туда-сюда — шума от них, кроме стука «гата-гата» деревянных башмаков, было не в пример меньше.

Школа находилась на вершине холма. Она располагалась за длинной насыпной стеной, обнесенной колючей живой изгородью. За большими воротами открывалась просторная территория, где среди деревьев стоял длинный двухэтажный дом с черепичной крышей и застекленными окнами, разделенными на большие квадраты деревянными переплетами. Здесь я провела четыре незабываемых года и получила самые полезные в своей жизни знания.

Школа мне понравилась с самого первого дня, однако некоторые моменты все же вызывали недоумение. Если бы не постоянная поддержка и мудрые советы доброй госпожи Сато, моя жизнь складывалась бы куда труднее: ведь я была обычной провинциальной девочкой, оказавшейся в новом мире, смотревшей вокруг жадными, но весьма невежественными глазами. К тому же, я упрямо оценивала все по собственным, непримиримо высоким меркам традиционного воспитания.

Большую часть предметов, кроме английского языка и Библии, вели японцы — не священники, а светские профессора. Поскольку они приходили только на свои занятия, мы видели их совсем мало. Иностранные преподаватели были исключительно женщины. В Нагаоке я однажды видела мужчину-иностранца, но до поступления в школу мне никогда не доводилось встречать европейских женщин. Все они оказались молодые, энергичные, приятные в общении и красивые. Странная одежда, узкие черные туфли, их светлая кожа, не тронутая косметикой, — которую мы считали обязательной частью туалета, волосы разных цветов, уложенные в фривольные пучки и валики, наводили на мысли о какой-то невероятной, сказочной стране. Я любовалась ими, хотя их поразительная бесцеремонность была для меня крайне непривычна.

Мои соученицы, большинство из которых выросли в Токио, — где жизнь гораздо меньше регулировалась традиционными формальностями, чем в моем старомодном доме, — делали слишком короткие поклоны и общались друг с дружкой самым удивительным образом. Наблюдать за ними было очень интересно. Свободная манера обращения учителей с учениками и независимое поведение девочек в присутствии старших иногда просто поражали. Меня учили так: «Не наступай даже на тень учителя твоего и смиренно иди на три шага позади». В школе же в порядке вещей были непочтительные приветствия и бесцеремонные разговоры, которые казались мне недостойными со стороны учителя и совершенно неуважительными со стороны ученика.

Еще одно явление, очень меня беспокоившее, — дружеские улыбки и мелкие знаки внимания учителей. Городским девочкам это явно нравилось, но я всячески сторонилась таких фамильярностей в свой адрес. Строгое воспитание исключало какие-либо вольности по отношению как к учителям, так и к одноклассницам, и прошло немало времени, прежде чем я более или менее пообвыклась. Но со временем я вдруг обнаружила, что вместе с остальными девочками участвую в их играх и начинаю ближе знакомиться с учителями. Этому очень способствовали некоторые демократичные школьные правила, на которых не настаивали, но следование им поощрялось, и они постепенно входили в наш обиход. Одним из них был отказ от использования уважительного обращения «сама» и замена его менее официальной приставкой «О», что сразу уравнивало всех девочек. Другим, очень любопытным нововведением стал единодушно принятый всеми отказ от традиционных японских причесок. Теперь все укладывали волосы одинаково — зачесывали назад и заплетали в длинную косу. Эта перемена вызвала у меня двойственное отношение. С одной стороны, я больше не страдала от процесса «распрямления» волос с помощью ароматического масла и горячего чая, однако, будучи единственной кудрявой девочкой в школе, не могла избежать безобидных колкостей в свой адрес.

Все эти нововведения я приняла довольно легко, а вот ненужная больше привычка снимать обувь доставила мне немало хлопот. Всю жизнь, входя в дом, я оставляла обувь у двери, но здесь, в школе, мы всюду ходили в сандалиях, за исключением общежития, где пол был выстлан соломенными матами. Я медленно приспосабливалась к непривычному новшеству, и прошло несколько месяцев, прежде чем мне удалось побороть порыв каждый раз высвобождать ноги из обуви, подходя к дверям классной комнаты. Девочки нередко поджидали меня у входа, чтобы посмеяться над моим замешательством.

Эти изменения в привычках, вкупе с благодушными шутками подружек, со временем заставили меня почувствовать, что я одна из них, что Эцу-бо полностью выросла из прежней жизни и теперь с радостью начинает новую. Бывало, в коридоре кто-то окликал меня: «О-Эцу-сан!», и я, только-только привыкнув к новому имени, спешила на зов. Мои сандалии громко стучали по полу, голова была легкой от прохлады чистых волос, но где-то внутри себя я все-таки смутно ощущала необъяснимый страх, что Эцу-бо больше не существует. Впрочем, это чувство быстро проходило, ибо существовало еще кое-что, постоянно напоминавшее мне, что я все еще дочь Этиго — мое произношение некоторых звуков, сильно отличавшееся от токийского. Оно не раз веселило моих одноклассниц. Кроме того, я, видимо, все еще вела себя слишком скованно, что в сочетании с необычным говором, было, наверное, очень смешно на городской слух и взгляд. Девочки передразнивали меня, но не зло, поэтому я не обижалась. Тем не менее насмешки задевали во мне глубокую преданность родной провинции. Поскольку я не вполне понимала, что конкретно мне нужно исправить в речи, то тут я оказалась совсем беспомощна. Постепенно у меня выработалась привычка ограничиваться редкими репликами и делать предложения как можно короче.

Госпожа Сато заметила, что я стала более молчаливой, и тактичными расспросами выяснила, в чем дело. Она немедленно завела маленький блокнотик, где отметила все не дающиеся мне звуки, и после школы самым деликатным образом учила меня нужному произношению. В один из таких вечеров в доме гостил брат. Увидев блокнот, он рассмеялся.

— Эцу-бо, — сказал он, окинув меня критическим взглядом, — если чего и стоит стыдиться, так это не акцента знаменитой провинции, а старомодного платья. Давай-ка обновим твой гардероб.

Я замечала, что одноклассницы с неодобрением смотрят на пояс, который Тоси так старательно шила мне из недавно привезенной ткани под названием «а-ра-пак-ка», а потому с радостью приняла одежду, которую брат принес на следующий день. Платья были на удивление неброскими. Их черный атлас напомнил мне официантов в ресторанах Нагаоки, но все девушки наперебой убеждали, что в этой одежде присутствует «токийский стиль». Тогда я стала носить эти платья с гордостью и удовлетворением, каких никогда не испытывала по отношению к одежде, за исключением одного раза.

Случилось это много лет назад, когда отец, однажды приехав в столицу, увидел в лавке детский костюмчик из Европы и купил его для меня. Костюм был из темно-синей ткани и очень