июля В. И. Иванов написал своей жене писательнице Л. Д. Зиновьевой-Аннибал: «Мне очень грустно, скучно и безынтересно. За все время, как тебя нет со мной, я не испытал ним одного часа творческого одушевления или, по крайней мере, энтузиазма замыслов <…> Курьез. Рябушинский сказал, что пишет стихи! И сказал одно стихотворение, которое так поразительно, что я запомнил его наизусть. Вот оно. Кажется, что страницы “Руна” им украсятся»[188].

Она идет, как снег идет,

Когда весною тает лед.

Она цветет, как пруд цветет,

Когда трава со дна встает…

Она лежит, как сторожит, —

Обнажена, и вся дрожит[189].

Это стихотворение действительно было опубликовано в одном из номеров «Золотого руна» за подписью «Н. Шинский». Только в печати оно выглядело иначе:

Цветет она,

Как пруд цветет,

Когда со дна

Трава растет.

Идет она,

Как снег идет,

Когда весна

Вскрывает лед.

И спит она,

Как сторожит,

Обнажена,

И вся дрожит.

А вот еще несколько опубликованных стихотворений «Н. Шинского»:

Один лишь миг, – и сердце полно

Непокоренной красотой,

Миллионом красок небосклона

С последней тенью золотой.

Один лишь миг, – земля и небо

Сойдутся на ночь отдохнуть,

Сдавив чертой посевы хлеба,

Земли тоскующую грудь.

Один лишь миг, – и песнь денная

Угаснет медленно вдали,

И тьма, как птиц зловещих стая,

Вдоль всей опустится земли.

* * *

Твой образ иконой горит предо мною.

Пред тою иконой свечой восковою

Я тлею и тлею в тиши храмовой,

И жду я развязки своей роковой.

Последние слезы текут восковые.

Роняет свеча на икону больные,

Последние, нежные взоры любви

И шепчет, тоскуя: назад не зови.

* * *

Вот, вспыхнув на время, погасла опять,

Но больше не будет икону ласкать

Свеча восковая.

Так чувства угасли на сердце моем,

И страсти, как дым, разлетелись кругом.

Но ты, как икона, а я, как свеча.

Другие молиться придут сгоряча.

И жаркой толпою случайные свечи

Твои зацелуют блаженные плечи,

Моя дорогая.

Во второй половине февраля 1907 года началась ссора между Н. П. Рябушинским и А. А. Курсинским. И опять – из-за литературной политики «Золотого руна». Из-за ухода Курсинского в «Золотом руне» разгорелся скандал. Николай Павлович предложил Андрею Белому заведовать литературным отделом журнала, но тот отказался и из журнала ушел.

А потом Николаю Павловичу Рябушинскому все это надоело, и он охладел к изданию. Как следствие, «Золотое руно» превратилось в традиционный ежемесячный литературно-художественный журнал, который потом и вовсе перестал печататься.

Ведь чего хотелось молодому «беспутному Николаше»? Он выкорчевывал в себе черты купеческого воспитания и перенимал нравы «избранного общества». Молодой прожигатель жизни хотел, чтобы его принимали за своего в среде творческой богемы, к которой он неистово стремился приобщиться. Он верил в многообразие своих талантов и брался за всё: он выдавал одну за другой статьи по вопросам искусства и рецензии, сочинял музыку, писал лирические стихи…

А что получилось? «Избранное общество» оказалось сборищем неуправляемых типов, постоянно скандалящих и что-то требующих для себя. Все жили за его счет и при этом его же и поносили, не принимая в свой круг. Возьмем, например, живописные опыты Николая Павловича. По снисходительному утверждению Андрея Белого, «сперва все пытался он печатать стихи, потом вдруг выставил с десяток своих кричавших полотен <…> полотна были не слишком плохи: они являли собою фейерверки малиново-апельсинных и винно-желтых огней».[190]

Или вот еще такой отзыв: «Этот неврастеник, пьяница умел и стушеваться, шепеляво польстить, уступая место “таланту”; у него было и достаточно хитрости, чтобы симулировать интуицию поэта-художника и ею оправдать купецкое самодурство; этим пленял он Бальмонта»[191].

А Рябушинский просто хотел быть «причастным», хотел творить, искренно веря в свой талант, и из-под его пера или быстрой кисти выходило порой нечто небезынтересное. Во всяком случае, художник С. А. Виноградов написал в своих воспоминаниях так: «Николай Павлович – очень одаренный художник-самородок. Много писал красками, и вообще – человек талантливый. Его вещи неожиданны и фантастичны, и в них огромная фантазия была. Вот уж ничего банального, ординарного, надоевшего в них не было»[192].

И князь Сергей Александрович Щербатов, сам художник, коллекционер и меценат, писал о Рябушинском не без невольного восхищения: «Завитой, с пышными кудрями и выхоленной бородой, упитанный, с заплывшими масляными глазами, розовыми щеками, он мог бы сойти за обычного “купчика-голубчика”, кутилу, обедавшего ежедневно в “Эрмитаже”, причем его стол всегда был убран орхидеями, – если бы в нем не была заложена все же какая-то сумбурная, но несомненная талантливость. Эта талантливость расплескивалась по-московски в проявлениях всяких экстравагантных затей с ориентацией на красоту. Последнюю он чувствовал интуитивно, подчас довольно метко, хотя и будучи лишен подлинной культуры, а потому и подлинной утонченности, которой он похвалялся»[193].

Когда журнал Николаю надоел, он не успокоился, а, подражая С. П. Дягилеву, пошел по его стопам в организации и устройстве художественных выставок.

* * *

Надо сказать, что еще в 1907 году «Золотое руно», позиционируя себя в качестве ежемесячного художественного и литературно-критического журнала, начало уделять много внимания изобразительному искусству, и для реализации этой задачи коллектив «Золотого руна» активно включился в организацию выставочной деятельности.

Первым опытом Рябушинского на этом поприще была выставка «Голубая роза», открывшаяся в марте 1907 года в доме фарфорового фабриканта М. С. Кузнецова на Мясницкой улице. И, кстати, та выставка стала настоящей сенсацией в московском мире искусства.

А что журнал? Он тоже сыграл свою роль, и важным фактором редакционно-издательской деятельности Николая Павловича «стало создание им при журнале издательства, выпускавшего книги близких ему по духу авторов, что усиливало благотворное воздействие на читающую публику»[194].

Была организована целая серия выставок, устраивавшихся при финансовой помощи Николая Павловича Рябушинского.

В Москве в 1908–1909 годах состоялись три уникальные по масштабу и составу участников выставки под названием «Золотое Руно», сыгравшие судьбоносную роль в истории русского искусства XX столетия и давшие мощный импульс развитию русского авангардного движения. Однако «Золотое руно» не только не получило должной оценки в советском искусствознании, но, как и всё, что связано с символизмом вообще и «Голубой розой» в частности, было заклеймено