Откуда у хозяйки деньги? Муж зарабатывал их для семьи, а жена была кем-то вроде банкира. Когда мужчине требовались деньги для себя, он просил их у супруги. В этом был предмет ее особенной гордости — распоряжаться так, чтобы иметь возможность выделить супругу сумму, подходящую для человека его положения. Что касается ее соответствия такой семейной должности, то здесь вопросов обычно не возникало, так как девушек, повторюсь, этому обучали специально. Муж мог бы пожать плечами и сказать: «Это очень неудобно», но весь дом и положение составляли его гордость, и любой беспорядок, омрачающий целое, обернулся бы унижением. Поэтому расходы на домашний очаг стояли на первом месте. Мужчина вступал в брак, в первую очередь чтобы выполнить долг перед богами и предками, а во вторую — чтобы обрести хозяйку для дома, которая вела бы хозяйство так, чтобы он мог гордиться своей семьей. Если жена справлялась, то друзья хвалили ее. Если же она не справлялась, мужа жалели.

Такой порядок действовал во всех сословиях, кроме крупных землевладельцев и новоиспеченных королей бизнеса. В их случаях имелся домашний казначей, но он подчинялся хозяйке, и ее мнение было решающим. Все, что мог сделать казначей, — это с многочисленными извинениями сказать: «Достопочтенная госпожа собирается превысить свои доходы». Намека, как правило, было достаточно, ведь японка, как и любой человек, занимающий ответственный пост, всегда стремится выполнять свои обязанности добросовестно.

Традиции с каждым годом теряют свою строгость, но и сейчас люди действуют под влиянием правил, которые в прошлом были едиными и признавались всеми. Любое значимое отклонение от них по сей день считается дурным тоном.

Обычаи моей родины и новой, обретенной страны иногда так сильно различались, а моя любовь к ним обеим была настолько искренней, что порой у меня возникало странное ощущение, будто я парю в облаках и отстраненно взираю на два разных мира. Поначалу я постоянно пыталась найти японские объяснения всем тем непонятным вещам, которые здесь каждый день представали перед моим удивленным взглядом. Никто не мог объяснить мне ни происхождения, ни значения, ни причин возникновения даже самых простых обычаев. Для меня, приехавшей из края, где для каждой детали в одежде, для каждого жеста в этикете — буквально для каждого шага в жизни — существует конкретное объяснение, такое безразличие американцев казалось просто непостижимым.

Моя американская матушка была для меня прекрасным источником информации, но я не решалась задавать слишком много вопросов, так как мое любопытство часто касалось совершено банальных вещей. Например, меня очень интересовало, почему дамы надевают шляпы в церкви, а мужчины их снимают? Для чего нужны фарфоровые тарелки, с которых не едят и которые я видела на стенах в некоторых богато обставленных домах? Почему гостей уводят в спальню и просят положить шляпы и плащи на кровать — место, наводящее на мысль о сне или болезни? Почему люди ходят в гости вечером — время отдыха в Японии? Когда и почему стали праздновать Хэллоуин и Первое апреля? Откуда взялся удивительный обычай класть подарки в чулки — один из самых интимных предметов одежды?

Мне казалось странным, что ни в разговорах, ни в книгах, ни в газетах не было и намека о происхождении этих обычаев. В Японии традиции, фольклор, символика постоянно на виду. Одежда людей на улицах, торговая марка на ширмах лавок, украшения на фарфоре, призывы уличного торговца, фуражка солдата, плиссированная юбка школьницы — все указывает на какую-то общеизвестную историю. Даже узкое сине-белое полотенце на голове рикши и многослойная коробочка для обеда рабочего несут в себе подтекст, отсылающий к старинному стихотворению или легенде, знакомым каждому японскому ребенку так же, как сказки Матушки Гусыни детям Америки.

Однажды на небольшом приеме одна дама убежденно рассказывала мне, насколько японская обувь полезна для здоровья стоп, а затем с неодобрением отозвалась о модных в то время высоких каблуках и заостренных носках.

— Почему тогда их носят? — поинтересовалась я. — Как они появились?

— Да просто так, — пожала плечами американка. — Просто мода, как… ну, как у вас запахивают кимоно, чтобы левая часть была поверх правой.

— Но этому есть конкретное объяснение, — сказала я. — Только на покойнике кимоно запахивают наоборот[60].

Ответ ее заинтересовал, и мы немного поговорили о том, что японцы во всем, начиная с императорского трона и заканчивая завязыванием узлов, всегда отдают предпочтение левой руке. Затем, легонько коснувшись сзади моего пояса, дама спросила:

— А для чего этот чудесный бант? Чтобы носить детей?

— О, нет, — стала объяснять я, — это пояс, он просто украшение. Ребенка носят в гамаке, похожем на палантин, его вешают на плечи.

— Ткань вашего пояса очень красива, — оценила дама. — Могу ли я спросить, почему вы укладываете его плоской подушечкой, а не расправляете, чтобы был виден узор?

Поскольку собеседница проявляла неподдельный интерес, я охотно рассказала о различных способах завязывания пояса людьми разного положения, возраста и рода занятий, в тех или иных случаях. Затем последовал еще один вопрос:

— А почему на нем так много изображений?

Вопрос меня порадовал, так как для японца красота изделия всегда вторична по отношению к его символизму. Я поведала о первоначальном значении двенадцатидюймовой ширины и двенадцатифутовой длины этого обязательного элемента национального костюма и объяснила, что рисунок отражает сюжеты из мифологии и астрологии древних верований.

— Как интересно! — дама поднялась, собираясь уходить. — Особенно про знаки зодиака и все такое; но жаль прятать столь красивую парчу, сворачивая ее в несколько раз. Не кажется ли вам самой, моя дорогая, — она игриво улыбнулась, — что неразумно покупать столько ярдов прекрасной ткани только дли того, чтобы прятать всю красоту в узел?

Она попрощалась и направилась к выходу. За ней по полу, шурша, тянулся длинный шлейф юбки из дорогого бархата.

Красивая резная деревянная мебель матушки поначалу вызывала у меня ощущение, будто я нахожусь в музее. Но, побывав в других домах, я обнаружила, что ни один из них не отличается простотой и непритязательностью. Многие дома напоминали кладовые, настолько они были переполнены не только стульями, столами, картинами и множеством мелочей: маленькими статуэтками, пустыми вазами, ракушками, фотографиями в рамках, редкими и дорогими украшениями, расставленными — по японским меркам — с полным пренебрежением к порядку и приличию. Прошло несколько месяцев, прежде чем я избавилась от впечатления, что бессистемное нагромождение предметов — лишь временное и их вот-вот упакуют и отправят на хранение. Большинство этих вешиц были красивы, но некоторые из них имели форму ботинка или ступни. Видимо, то был довольно распространенный прием, или же мой взгляд