офицера гестапо обнаружили паспорт горничной-еврейки, и один из них зачитал имя – «Анна Сара Бекштейн. Juden». Затем он обратился к Пэту. «Und sie sind der Jude Beckstein?» – спросил он («А вы еврей Бекштейн?»). Пэт, конечно, ответил отрицательно. Тогда немецкому офицеру пришла в голову идея. Он заметил шляпу-котелок, висевшую на стене, и вспомнил популярный образ еврейского артиста, который носит котелок, надвинутый на уши, и преувеличенно жестикулирует. Немецкий офицер решил проверить этот стереотип на практике. Согласно режиссерскому сценарию: «Гестаповец нахлобучивает котелок на голову Пэта – натягивает на уши… [Кэти] прижимает руку ко рту – начинает смеяться – [Пэт] смотрит на нее сверху вниз… размахивает руками – пытается объяснить – Кэти впадает в истерику… давится от смеха». Эта процедура закончилась тем, что Кэти, которая долго не могла говорить от смеха, наконец подняла глаза на Пэта и сказала: «Почему бы тебе… просто не сдаться?»[932]

В фильме «Однажды в медовый месяц» была еще одна оскорбительная сцена. Ближе к финалу Пэт выступил по радио, где рассказал несколько историй о главном злодее, бароне фон Любере. В конце он заявил, что фон Любер женился на еврейке. Затем он подозвал Кэти к микрофону, и она начала говорить:

«КЭТИ (с еврейским акцентом): Хэлло!.. Ха-до-ях-до… (обращается к немке, выглядящей довольно по-семитски) Вас случайно не Каплан зовут?.. (обращается к людям)… Вам всем хватает покушать? Если бы барон только сказал мне… шлемиель… я бы могла сделать блинчики… Конещно, я не делаю их так, как моя мама – моя милая нежная мамочка… “Кецеле”[933], говорила она… она всегда называла меня “Кецеле”… “Кецеле, куколка, садись цу дер тиш, и через две секунды я принесу тебе кныши, и, поверь мне, ты таки будешь с удовольствием облизывать пальчики!” А ее картофельные латкес… моя милая мама приговаривала: “Майн катофэльнэ латкес – это просто луксус, не правда ли?”»[934]

Рецензенты OWI были обеспокоены сценами, приведенными выше, и написали в RKO. Они приняли заверения студии в том, что режиссер фильма Лео Маккэри всегда избегал дурного вкуса[935]. Они также учли, что эти сцены рассмешили зрителей на предварительных просмотрах. Тем не менее, по их словам, «если есть хоть малейший шанс, что эти сцены могут быть неверно истолкованы или вызвать горечь среди нашего еврейского населения, их лучше изъять»[936]. Рекомендацию приняли всерьез. В окончательном варианте фильма не осталось и следа от оскорбительных сцен.

Таким образом, в отношении еврейского вопроса OWI добилась внушительных результатов. Организация призывала студии рассказывать о преследовании евреев и не допускала оскорбительных или унизительных стереотипов. Однако дела самих студий обстояли совсем иначе. С момента вступления Америки в войну до создания Франклином Д. Рузвельтом Совета по делам беженцев (декабрь 1941 – январь 1944 г.) кинокомпании выпустили только одну картину, в которой упоминались евреи в Германии («Дети Гитлера» – Hitler’s Children), и еще одну, в которой упоминались евреи вообще («Батаан» – Bataan)[937]. Конечно, вышли сотни антинацистских фильмов, из-за которых у зрителей складывалось впечатление, что Голливуд – бастион демократии. Но во всех этих картинах содержалось лишь несколько кратких упоминаний о преследовании евреев, вроде сцен в «Крысолове» и «Допустимой ошибке», а также двухминутная сцена в концлагере в фильме «Однажды в медовый месяц».

Причина такой сдержанности была очевидна. Целое десятилетие главы студий приучивались избегать любого упоминания евреев в кино. Поэтому они были просто не готовы согласиться на то, что привыкли считать пристрастной защитой частных интересов. Годы сотрудничества с нацистской Германией наложили на них слишком глубокий отпечаток. Теперь немецкий рынок был закрыт, Соединенные Штаты вступили в войну, но руководители голливудских студий – большинство из которых были евреями – не желали ничего говорить о бедственном положении соплеменников в Европе.

И все же, несмотря на все усилия, они никогда не смогли бы предотвратить то, что произошло дальше. В их собственной империи внезапно раздался новый голос, который мог появиться только в это время и в этом месте. Голос, который стал ответом на их молчание и поставил под сомнение все их отношение к еврейству. Этот голос принадлежал одному из самых ценных сотрудников киноиндустрии – прославленному сценаристу Бену Хекту.

Хект родился в Нью-Йорке в 1894 году в семье еврейских иммигрантов, а к семнадцати годам уже стал известным репортером газеты Chicago Daily News. В 1924 году он вернулся в Нью-Йорк, чтобы писать книги и рассказы, и вскоре у него возникли финансовые трудности. Тогда – по крайней мере, согласно его версии истории – одним весенним днем 1925 года от его друга Германа Манкевича пришла телеграмма: «Согласишься поработать на Paramount Pictures за триста в неделю? Все расходы оплачиваются. Эти триста – сущие гроши. Здесь можно отхватить миллионы, а единственные конкуренты – идиоты. Так что не зевай и помалкивай»[938].

Хект принял предложение и быстро стал одним из самых высокооплачиваемых сценаристов в Голливуде. Гангстерский фильм «Подполье» (Underworld, 1927) принес ему первый в истории «Оскар» за лучший литературный первоисточник. Затем он написал сценарии для такой классики кинематографа, как «Лицо со шрамом» (Scarface, 1932), «Серенада трех сердец» (Design for Living, 1933), «Вива Вилья» (Viva Villa, 1934), «Ничего святого» (Nothing Sacred, 1937) и «Его девушка Пятница» (His Girl Friday, 1940). В общей сложности он написал около ста сценариев, многие из которых создавал за считаные дни. Больше всего он гордился тем, что смог закончить сценарий «Унесенных ветром» за неделю, даже не прочитав книгу[939].

Несмотря на этот потрясающий послужной список, Хект не испытывал особого уважения к киноиндустрии, поскольку его произведения, как он считал, постоянно перекраивали в самый последний момент. Он часто терял самообладание из-за этого и иногда даже жаловался на «виновных» продюсеров. Одно из его писем Сэмюэлю Голдвину в 1938 году было особенно резким: «Бесцеремонное и непрофессиональное переписывание второй половины материала, который я Вам дал, идиотский саботаж с моими репликами, сценами и сюжетными линиями; совершенно психопатическая мания к правкам… все это позволяет мне прямо сказать, что я больше ничего и никогда не напишу для Вашего (не)использования… Прости за бессвязный поток этих слов, Сэм, потому что за исключением твоего неуважения к моему труду и странной тяги изменять, принижать и извращать его, я всегда считал тебя очаровательным и приятным в общении и работе. Позволь мне уйти, ограничив свое недовольство грустной миной на лице, глубоким вздохом и дружеским “больше никогда”. Удачи…»[940]

Хотя Хект редко выполнял подобные обещания (в следующем году