В конце занятия мы все трое молча лежим на ковриках в Шавасане, вытянув руки и ноги, закрыв глаза. Многие годы я неустанно возвращался к упражнениям ради этой последней асаны. Постепенно все мышцы и сухожилия, которые до того скрупулезно напрягаешь, расслабляются. С ними и разум. Название позы образуют слова sava и asana, что в переводе с санскрита означает «мертвец» и «поза». В каком-то смысле Шавасана – поза мертвого. Притворяешься мертвым, становишься одним из мертвых. Согласно традиционным учениям йоги, эта поза учит впитывать и перерабатывать потрясения мира. Она считается одной из самых сложных асан: чтобы выполнить ее верно, нужно позволить себе расслабиться целиком.

Как и раньше, мне не удается расслабиться целиком. Я вспоминаю брата, отца, детство в деревне, крах политической системы тех лет. Вспоминаю бабушку с дедушкой, братьев и сестер отца, из них сегодня на этом свете почти никого не осталось. Вспоминаю о дыме из башен, на которые я смотрел с крыши своего дома в Бруклине, где тогда жил; запах, месяцами стоявший над Манхэттеном; фотографии пропавших людей, всюду висевшие очень долго. Вспоминаю Эстер, которой так помогла йога, и Барбару, близкую подругу: она успела научить меня искусству больше, чем кто-либо до и после нее, пока не умерла от рака несколько лет назад, в последние месяцы жизни почти никому не позволяя себя навещать. Я думаю о Питере Худжаре, Дереке Джармене и Дэвиде Войнаровиче, трех моих любимых художниках, и обо всех других гeях, в восьмидесятые и девяностые годы – средоточие ненависти всего мира – умерших от СПИДа. Думаю о Гильермо, моем бывшем, он умер несколько лет назад. О всех из группы поддержки, кто покончил с собой. О тысячах и тысячах жертв пандемии, о которых мы не говорим, о множестве беженцев, каждую неделю тонущих в Средиземном море. И я не перестаю думать об отце.

Скрутив коврики и вернув salotto в первоначальный вид, прощаемся с Фрауке, спешащей на встречу. Мы с Люси выходим через небольшую застекленную веранду на террасу, даровавшую свое имя палаццо Барбариго делла Террацца, и закуриваем по сигарете. Эта терраса была уникальной для Венеции эпохи Чинквеченто: ни одно другое здание того века на Гранд-канале не тратило роскошное жилое пространство на место для прогулок. Сад – более четырнадцати метров в ширину и почти двадцать четыре в длину – представляет собой множество скорее скверно, чем верно, засаженных цветочных горшков на слегка покатой крыше с терракотовой черепицей, балюстрадой из белого камня и фонтаном. Старые гравюры живописуют, как были роскошны здесь некогда пальмы, мирты и лавры.

Не обмениваясь ни единым словом, мы подходим к балюстраде. Туман настолько густой, что сложно различить размытое вокруг. Мы курим и смотрим на город. Его зимние краски кажутся сдержаннее обычного. Под нами причаливают и отходят вапоретто, но в тумане мы лишь догадываемся об этом. Плотный, неподвижный, он словно покрывает собой всё: очертания зданий на противоположном берегу канала, башню площади Святого Марка, обычно зримо возвышающуюся над всем, лодки, чаек над головой, даже венецианский флаг на небольшой мачте в углу террасы в нескольких метрах от нас.

Невероятно, насколько облик города может подходить к состоянию человека. Глухой мир скорби, в котором так мало отзвука, отклика, в котором всё вокруг – лишь тень: вот он, прекраснее не придумать, словно с картинки. Туман превращает город в величавое, словно фантом, полотно, в картину скорби немыслимой красоты и изящности. Он укрывает вуалью все вещи и, пряча их от глаз, словно намекает: однажды они исчезнут. Я вдыхаю и выдыхаю сигаретный дым, его запах напоминает мне об отце. Не могу поверить, что мне позволено быть свидетелем такого грандиозного лицедейства, что я здесь и проживаю этот опыт. Не могу поверить, насколько прекрасным, невероятно прекрасным может быть мир, и хочу хотя бы не терять способность видеть это.

III

Приняв душ и подготовившись к предстоящему дню, выхожу в город. Толкаю тяжелые ворота палаццо и следую изгибам узкого темного переулка, пока не выхожу на улочку пошире. Я впервые в Венеции зимой. В отличие от своей немецкой сестры, зима здесь ощущается очень мягкой и весенней. Я хочу сходить в Галерею Академии – один из музеев, которые всегда посещаю, оказавшись в этом городе. Некоторые картины уже кажутся мне старыми знакомыми: к ним всегда хочется зайти и спросить, как дела. В городе кипит жизнь, всюду люди двумя встречными потоками протискиваются мимо друг друга. Но сейчас относительно рано, и до карнавала еще несколько дней. По местным меркам городские переулки и мосты еще можно пройти без особых проблем.

Сумку, которую ношу через плечо, я купил двумя днями ранее в одном из дорогих магазинов в Фондако-деи-Тедески, куда раньше ни за что бы не зашел, полагая, что это не для таких, как я. На самом деле она стоила больше, чем я мог бы спокойно себе позволить, но мне нужно было что-то, за что можно ухватиться, что поможет пережить последствия рабочей нагрузки последних месяцев. Отцу имя дизайнерского бренда ни о чем бы не сказало. Он бы счел стоимость сумки неприличной и рассердился на мою неразумность. Он бы покачал головой и вспомнил все другие, на его взгляд, странные поступки, которые я совершал. Кольцо в носу, которое я вставил в девятнадцать лет, татуировку в начале моих двадцати, жизнь в Нью-Йорке (к Америке он всегда питал негативные чувства), мое решение зарабатывать письмом вместо того, чтобы отправиться в гавань надежной профессии. Возможно, он связал бы покупку сумки с тем, что я отвернулся от сельского образа жизни родной семьи, каким его сформировали идеалы и гордость рабочего класса. Затем мы поговорили бы о чем-нибудь еще: каким выдался в этом году урожай, как изменились цены на молоко, пшеницу, рапс и свинину, о его повседневных делах или о прибившейся к нему кошке, которую он подкармливал, чтобы в сарае не было грызунов. Не тратя лишних слов, я бы дал ему понять, что какая-то часть меня и сегодня разделяет этот этос. Что я не забыл, откуда я родом, и никогда не забуду.

Туман укрыл стены и витрины магазинов с карнавальными масками, изделиями из стекла, антиквариатом и книгами. Он стоит стеной перед кафе и джелатериями, висит над мостиками, которые переходишь через каждые несколько метров, над кампусами, постепенно заполняющимися людьми, во дворах университета, где успели собраться несколько студентов. Он словно возвращает городу