и построить его в конечном счёте… и тогда партия останется у власти… либо мы должны честно и открыто отойти от власти и вести курс на организацию новой революции в СССР в будущем».

Развивая эту мысль, пояснил: «Мы завоевали диктатуру пролетариата и создали тем политическую базу для продвижения к социализму.

Можем ли мы создать своими собственными силами экономическую базу социализма, новый экономический фундамент, необходимый для построения социализма?» И дал развёрнутый ответ на свой же вопрос, впервые упомянув индустриализацию.

«Создать экономическую базу социализма, — указал Сталин, — это значит сомкнуть сельское хозяйство с социалистической индустрией, наладить отношения между городом и деревней на основе обмена продукции сельского хозяйства и индустрии, закрыть и ликвидировать все те каналы, при помощи которых рождаются классы и рождается, прежде всего, капитал, создать, в конце концов, такие условия производства и распределения, которые ведут прямо и непосредственно к уничтожению классов».

Немного позже вернулся к этому определению. «Индустриализация, — разъяснил Сталин, — является основным путём социалистического строительства, а основным рынком для социалистической индустрии является внутренний рынок нашей страны». Тем самым, как и Рыков на партконференции, напрямую связал индустриализацию с нуждами деревни, так как внутренний рынок на то время являлся главным образом рынком крестьянского потребления. О производстве средств производства генсек говорить не захотел.

Такое определение годилось, но только как одно из нескольких, только для какого-нибудь популярного коммунистического учебника философии, ведь оно нисколько не проясняло содержательную сторону. Не раскрывало того, каким же образом всё это должно произойти в СССР и, главное, откуда, каким образом появится в стране социалистическая индустрия. Более того, опираясь на работы Ленина, Сталин сделал сверхоптимистическое заключение: «а) при правильных отношениях с крестьянством (выделено мной. — Ю.Ж.) нам обеспечена победа (т. е. победа социализма) в 10–20 лет; б) победа эта будет победой не только в СССР, но победой «во всемирном масштабе». Но отсюда следовал вывод — индустриализация не так уж обязательна, необходима.

Тут же генсек постарался опровергнуть многократные утверждения лидеров оппозиции, что теория эта выдвинута только в 1925 году им и Бухариным (далее, по ходу доклада, Сталин ещё раз напрямую связал себя как теоретика с Бухариным). Опровергнуть, как всегда, исключительно с помощью ссылок на работы Ленина, приписав только ему авторство такой теории, да ещё датировав это… 1915 годом — тем временем, когда ещё и в помине не было Советского Союза, и даже не произошла Октябрьская революция.

Далее докладчик даже близко не подходил к вопросам экономики, игнорировал их. Задался чисто теоретическим спором с лидерами оппозиции, привычно пользуясь не фактами, а опять же цитатами, и тем предопределил необходимость для Зиновьева и других своих идейных противников, кои пожелают вступить с ним на борьбу, сражаться на том же поле — теоретическом, и тем же оружием — цитатами. Построил тем приём, с успехом использованный совсем недавно, на 15-й партконференции.

Более часа Сталин обвинял Троцкого, Зиновьева и Каменева во всех партийных смертных грехах. В непонимании частичной стабилизации капитализма, замедления темпов революционного движения в Европе, искажении перспектив революции в СССР, неверии в возможность привлечь крестьянство к социалистическому строительству, рассматривании крестьянства как «колонии», во фракционности, которая может привести к подрыву единства ВКП и образованию второй партии…

Не ограничившись этим, генсек обвинил отечественную оппозицию в том, что именно её раскольнические действия, и так будоражившие Коминтерн, ко всему прочему ещё и породили фракционеров, только что исключённых из своих компартий, но продолжавших разлагать пролетарское движение: в Германии — Карла Корша, Ивана Каца, Рут Фишер, Аркадия Маслова, во Франции — группу Бориса Суварина.

Чтобы усилить тяжесть своих обвинений, Сталин не побоялся использовать высказывания представителей и иного политического лагеря. Ранних и открытых противников пролетарской революции. Немецкого социал-демократа Пауля Леви: «Факт налицо, что в России начинается самостоятельное, антикапиталистическое движение под знаком классовой борьбы». Российского меньшевика Фёдора Ильича Дана: «Оппозиция взращивает не только в рабочих массах, но и в среде рабочих-коммунистов ростки таких идей и настроений, которые при умелом уходе легко могут дать социал-демократические плоды».

Кадета Павла Николаевича Милюкова: «Сегодня оппозиция подрывает диктатуру, каждое новое издание оппозиции выговаривает всё более „страшные" слова, сама оппозиция эволюционирует в сторону всё более резких наскоков на господствующую систему».

Но какие бы доказательства правоты своей, а не Троцкого, Зиновьева, Каменева ни приводил Сталин, все они не выходили за рамки жонглирования цитатами, необходимого чтобы отстоять свою теорию возможности построения социализма в СССР, обусловленного временной стабилизацией капитализма. Потому и все те, кто возражал ему, отвергая такую теорию, становились для него самыми ярыми представителями меньшевизма, или, говоря на привычном языке Коминтерна, социал-демократами.

Потому-то и выводы, к которым Сталин пришёл, завершая выступление, оказались весьма отвлечёнными, далёкими от реальных проблем Советского Союза и партии. «В рядах рабочего класса, — категорически заявил генсек, заодно оправдывая название своего доклада, — возможна теперь лишь одна из двух политик: либо политика коммунизма, либо политика социал-демократизма. Попытка оппозиции занять третью позицию при заострении борьбы против ВКП (б) неминуемо должна была кончиться тем, что оппозиция была сброшена ходом фракционной борьбы в лагере противников ленинизма». И чуть позже добавил: «Идейное знамя оппозиции убивает оппозицию»[334].

Сказанное Сталиным можно было только принять на веру.

…Зиновьев, выступивший в прениях, развернувшихся на следующий день, 8 декабря, принял брошенный ему вызов. Принял, ибо считал себя большим, нежели генсек, знатоком работ классиков, способным сражаться тем же оружием — цитатами. Всю свою злую энергию, порождённую обидой за отлучение от смысла всей жизни от активного участия в борьбе за мировую пролетарскую революцию, от Коминтерна, который он же и создавал, использовал для того, чтобы пункт за пунктом опровергнуть доклад Сталина, пояснив: «Я ограничусь изложением моей принципиальной точки зрения».

Начал Зиновьев с отрицания главного для Сталина положения — его утверждения о возможности построения социализма в одной стране. Привёл слова Маркса: «Рабочая революция нигде неразрешима в пределах национальных границ». Напомнил и о том, что Маркс считал: начать революцию может и одна страна, и она не должна обязательно быть самой индустриальной. Но только начать, потому что социалистической революции даже на целом континенте «при известных условиях угрожает опасность быть раздавленной».

Привёл Зиновьев цитату и из работы Энгельса «Принципы коммунизма» (первоначальной редакции «Коммунистического манифеста»), гласившую: после победы «пролетариат вынужден будет идти всё дальше, всё больше концентрировать весь капитал, всё земледелие (выделено Зиновьевым. — Ю.Ж.), всю промышленность, весь транспорт, весь товарообмен в руках государства». «Из этих слов, — продолжил Зиновьев, — ясно, насколько неправильно говорить, будто мы в СССР при НЭПе уже на девять десятых осуществили эту