Поскольку в Латинской Америке идеи – как хорошие, так и плохие, но в особенности плохие – приживаются быстро, колумбиец Рохас Пинилья тоже разыграл популистскую карту в конце своего срока, когда потерял симпатии коммунистов и поддерживавших его консерваторов, Альсате Авенданьо и Мариано Оспины Переса, и его диктатура начала рушиться. Генерал пытался бороться с этим крахом, прибегая к мерам, скопированным с перонизма: он создал Национальную службу социального обеспечения, узаконил женское избирательное право и создал новую партию «Третья сила», чтобы привлечь на свою сторону профсоюзы и рабочий класс. Но эта квадратура круга не вполне удалась. Его новоиспеченного антикоммунизма оказалось недостаточно, чтобы сохранить поддержку церкви и класса предпринимателей; его рабочизма не хватило, чтобы соблазнить массы и студентов; а его популизм оказался слишком слаб, чтобы создать социальный барьер, нейтрализующий влияние традиционных властей. В итоге на его стороне оказалась лишь горстка гайтанистов и фашистов – этой поддержки было недостаточно, чтобы предотвратить падение. 10 мая 1957 года он подписал заявление об отставке, а через год вступил в силу пакт, который 20 июля 1957 года лидеры либералов и консерваторов, Альберто Льерас Камарго и Лауреано Гомес, заключили в Сиджесе, чтобы положить конец партизанским войнам и умиротворить страну.

Так закончилась первая эра популизма: с 1959 года демократия утратила легитимность, которую она приобрела в предыдущие пятнадцать лет, и каудильо и революционеры вновь смогли гордо и открыто, без стыда перед янки или кем-то еще, заявить о своем презрении к демократии. Теперь уже не нужно было пленять электорат мелодраматическими или демагогическими трюками на балконах; теперь нужно было завоевать его для более великого дела – революции, еще одной, еще множества других – и ввести его в новый американский мираж – уже не ариэлистский, а кастристский и геваристский. Другими словами, было все то же самое, но с большим количеством насилия.

Время заговоров: столкновение демократий и тираний на Карибах

Регионом, в котором напряженность между демократией и диктатурой обострилась сильнее всего, был, без сомнения, Карибский бассейн. Именно там все начиналось, именно там располагался проход США в Латинскую Америку и именно там смешались в противоречивый клубок экономические интересы державы-захватчика, ее стремление к геополитическому контролю над регионом и демократические колебания времен холодной войны. Надо сразу отметить: США очень беспокоила перспектива фашизма Перона и Жетулиу Варгаса, но у них не было никаких проблем с фашизмом двух своих карибских ставленников – Анастасио Сомосы и Рафаэля Леонидаса Трухильо. На стороне аргентинских демократов был посол Брейден, а никарагуанские и доминиканские демократы были предоставлены сами себе. Единственным выходом для них было поддерживать друг друга, создавать среди противников диктатуры сети взаимопомощи и плести заговоры, много заговоров. Из этого возник Карибский легион – пакт о совместной борьбе демократов, призванный противостоять и защищаться от того, что кубинец Элиадес Акоста Матос назвал транснациональным железным кулаком. Легион вел идеологическую, в том числе вооруженную борьбу за свержение тиранов, железный кулак же продвигал диктаторские и деспотические правительства и пытался свергнуть соседние демократии, используя все доступные средства, включая бомбы. Эта борьба привела к дерзким десантам, покушениям на президентов, заговорам, вторжениям, всевозможным альянсам, предательствам и интригам. Самым предосудительным геополитическим преступлением США было то, что они отдали предпочтение жесткой силе перед демократией. Они поддерживали никарагуанскую и доминиканскую диктатуры, спонсировали свержение Хакобо Арбенса в Гватемале в 1954 году, содействовали Фульхенсио Батисте на Кубе после его переворота 1952 года, а также антикоммунисту Франсуа Дювалье на Гаити, имели хорошие отношения с Венесуэлой – Маркосом Пересом Хименесом, а затем – с военными, свергнувшими писателя Ромуло Гальегоса в 1948 году. Их роль в Карибском бассейне в те годы, как и в 1898–1930-м, была не просто отрицательной, а аморально отвратительной и политически недальновидной, что лишь усугубилось после того, как в 1960 году им бросил вызов Кастро.

Однако двум странам удалось противостоять авторитарному давлению среды и укрепиться в качестве демократических государств. Это были Венесуэла и Коста-Рика. В первой медленный переход к демократии начался в 1935 году, когда простата Хуана Висенте Гомеса, так натруженная за всю его жизнь – у него было более шестидесяти детей, – раздулась, словно на дрожжах, и привела к фатальной почечной недостаточности. Пост президента унаследовали два других офицера, тоже уроженцы Тачиры – Элеасар Лопес Контрерас и Исайас Медина Ангарита, – которые продлили андскую гегемонию до 1945 года. Ни тот ни другой не были такими варварами, как Гомес, и они даже проявили определенную тонкость, открыв доступ в политику коммунистам и Демократическому действию – новой партии, основанной одним из лидеров студенческих протестов 1928 года Ромуло Бетанкуром. Однако этих, хотя и замечательных, решений было недостаточно, чтобы счесть их демократами. Передача президентских полномочий оставалась уделом Конгресса, неразрывно связанного с автократическим наследием Хуана Висенте Гомеса, который систематически избирал на этот пост кого-то из своего клана. В 1935 году Бетанкур задался вопросом: «Существенно ли изменилась ситуация после смерти Гомеса?» Нет, ничуть: «Его группа осталась у власти»[364].

Такой взгляд на политическую ситуацию легитимировал совершенную им и его союзниками революцию октября 1945 года – переворот, который должен был дать начало новому демократическому периоду в истории Венесуэлы. «Народы, – оправдывался Бетанкур, – голосами или пулями проводили в правительства людей демократических взглядов».[365] Да, он был прав: в Европе фашистов и нацистов прогнали из дворцов пулями; почему же, думали венесуэльцы, они не могли сделать то же самое с гомесистами? Демократическое действие могло защищать всеобщее голосование, плюрализм и разделение властей, но в самом его названии крылась и его судьба – действие. Если для достижения всех этих политических добродетелей нужно было взять в руки оружие и замараться, то так тому и быть. В Латинской Америке все были революционерами, даже демократы, и, если вы не заметили, переворот, в котором участвовал Бетанкур, тоже назывался революцией.

Сам Бетанкур говорил, что идея свержения Медины Ангариты исходила не от Демократического действия, а от группы офицеров во главе с Маркосом Пересом Хименесом. Однажды они обратились к руководителям Демократического действия и очень серьезно сказали: грядет переворот, альтернативы нет. Патриотический национальный союз, своего рода тайное братство, сформировавшееся в армии, чтобы положить конец гегемонии андцев, уже все подготовил. Они собирались свергнуть президента вне зависимости от того, согласятся ли участвовать в перевороте гражданские силы. Разумеется, добавили офицеры, поскольку в их намерения входило не установление очередной военной диктатуры, а создание гражданского правительства, они рассчитывали на участие Демократического действия и назначение Бетанкура исполняющим обязанности президента. Мяч оказался на стороне политиков, решение было за ними.

Ромуло Гальегос, автор романа «Донья Барбара» и основатель Демократического действия, предпринял последнюю попытку избежать переворота. Он пошел на переговоры с Мединой Ангаритой, предложив кандидатуру временного президента, который должен был назначить всенародные выборы, но