том, что скажут русские, если он, несмотря на соединение с Багратионом, покинет без боя район Смоленска – этого священного для русских города.

* * *

Когда непосредственно в Смоленске было еще не так много русских войск, Наполеон легко мог взять город. Но он не сделал этого, так как не сам Смоленск был его целью. Ему необходимо было победоносное генеральное сражение.

Для этого Наполеон, только и мечтавший о таком сражении, которое положило бы конец затягивающейся войне, решил не препятствовать соединению двух русских армий.

С раннего утра 5 (17) августа все наполеоновские войска стояли в ружье, за исключением 8-го корпуса генерала Жюно, который сбился с дороги и явился уже вечером.

И все же, не дождавшись выхода русских войск на бой «в чистом поле», Наполеон вынужден был отдать приказ о штурме Смоленска.

Детали сражения под Смоленском уже много раз описывались в различных исторических книгах, и нам нет необходимости делать это. Скажем лишь, что ночь с 5 (17) на 6 (18) августа Барклай-де-Толли провел под открытым небом в раздумьях, а на другой день принял решение не рисковать более и дал приказ основным силам отступать по Московской дороге.

К этому времени в ходе борьбы за Смоленск потери русских составили «свыше 11 тыс. человек», а «убыль в рядах Великой армии была, по русским исчислениям, около 14 тысяч человек, по французским данным – 6–7 тыс. человек»234.

Подобное вполне укладывалось в план Барклая, состоявший в том, чтобы задержать противника и нанести ему как можно больший урон.

Важно отметить, что решение Барклая об отступлении было как нельзя более своевременным, ибо в результате ожесточенного артиллерийского обстрела (французы установили против города около 100 орудий) бревенчатые предместья Смоленска оказались в огне, и оборонять их стало практически невозможно.

Генерал М.И. Богданович утверждает, что Барклай, «принимая на себя оборону Смоленска, уже имел в виду дальнейшее отступление»235.

С другой стороны, «вулканический» князь Багратион, напротив, хотя формально и подчинился Барклаю, но считал, что нужно отстаивать Смоленск до последней крайности. Его аргументация была предельно проста: «Неприятель <..> есть сущая сволочь <..> Мой маневр – искать и бить! <..> Войска их шапками бы закидали»236.

В соответствии с этими «мудрыми» установками, уже 5 (17) августа он начал писать жалобы на Барклая, обвиняя его во всех смертных грехах и утверждая, что Смоленск представляет собой «немалую удобность к затруднению неприятеля», а также «к нанесению ему важного вреда». Он даже договорился до того, что «при удержании Смоленска еще один или два дня неприятель принужден был [бы] ретироваться»237.

Фриц Нойман. Открытка «Завоевание Смоленска». 1910-е

Читая подобные рассуждения, начинаешь думать, что князь Багратион, не видевший никаких иных способов ведения операций, кроме наступательных, не слишком хорошо представлял себе реальное положение дел под Смоленском. Ну, в самом деле, о каком отступлении французов могла в тот момент идти речь?

А реальное положение дел было таково (и это четко отражает в своих «Записках» генерал Ермолов), что «несправедливо было бы упрекать генерала Барклая-де-Толли отступлением. При Смоленске видно было превосходство сил неприятельских, и точнейшие полученные сведения делали его необходимым»238.

* * *

Утром 6 (18) августа, в то самое время, когда армия Барклая-де-Толли, очистив Смоленск, расположилась к северу от Санкт-Петербургского предместья, армия князя Багратиона шла по Московской дороге в направлении Соловьевой переправы.

По мнению историка войны 1812 года Н.А. Полевого, «отступление было решено Барклаем де Толли еще накануне вечером: он видел невозможность победы, не хотел из Смоленска сделать нового Ульма[12] и решил отступить. Мысль, что отступление должно кончиться в Москве, не приходила ему в голову; он полагал, что по дороге от Смоленска найдется выгодная позиция, где можно остановиться и дать битву; надлежало только обеспечить отступление».

По словам генерала М.И. Богдановича, «Барклай-де-Толли, видя приготовления неприятеля к устройству мостов на Днепре, не мог долее оставаться на позиции, занятой им к северу от Смоленска, а должен был перевести, как можно поспешнее, свои войска с Петербургской на Московскую дорогу. Для достижения этой цели ему следовало воспользоваться моментом, когда французы еще не успели навести мостов»239240.

В самом деле, если бы Наполеон успел совершить фланговый бросок через Днепр южнее города именно 6 августа, отступление вверенной Барклаю армии стало бы весьма проблематичным. Этот обходной маневр Наполеон поручил Вестфальскому корпусу генерала Жюно, и допустить окружения было никак нельзя. Именно поэтому Барклай и решился, довольствуясь кровопролитным уроком, данным противнику в Смоленске, совершить перевод своей армии с Петербургской на Московскую дорогу, на которую она должна была выйти у деревни Лубино, чтобы потом двинуться к Соловьевой переправе и восстановить контакт с ушедшим далеко вперед князем Багратионом.

* * *

Смоленск пылал. Пламя пожара освещало путь русским войскам, и вместе с войсками покидали город и его жители.

Багратион был, несомненно, хорошим боевым генералом, человеком большого энтузиазма и личного геройства. Быть может, все это хорошие качества для полководца, но не при тех условиях и не в тот момент, в каких находилась Россия в начале кампании 1812 года. Отличаясь «умом тонким и гибким», по отзыву Ермолова, Багратион, к сожалению, не проявил этих качеств в отношении к Барклаю. Быть может, причиной этого и было отсутствие образования. Слишком непосредственно отдаваясь своим чувствам и не вдумываясь в положение вещей, Багратион был один из самых горячих противников Барклая. Но для него есть одно оправдание – по-видимому, он был искренен в своих суждениях <..> Наивность и искренность, в которые Багратион облекал свои выступления против Барклая, служат оправданием для личности Багратиона <..> Но если личные его подвиги давали высокие примеры бесстрашия и мужества, то бестактные поступки против Барклая не могли не иметь деморализующего влияния. А между тем именно Багратион при своем влиянии в армии мог быть лучшей опорой Барклая. Барклай ценил достоинство Багратиона, щадил его самолюбие <..> Однако поведение Багратиона способно было вывести из терпения и всегда спокойного Барклая. Если верить рассказам очевидцев, в армии происходили бесподобные сцены: дело доходило до того, что главнокомандующие в присутствии подчиненных «ругали в буквальном смысле» один другого <..> Можно ли в таких условиях говорить о какой-либо солидарности в действиях, являвшейся одним из главных залогов успеха?

СЕРГЕЙ ПЕТРОВИЧ МЕЛЬГУНОВ, русский историк, издатель и публицист

К сожалению, офицерские симпатии были на стороне Багратиона.

* * *

А тем временем эпицентр военных действий утром 7 (19) августа переместился в сторону Соловьевой переправы