В подобных случаях люди часто подбирают другие слова, сходные по звучанию или значению. Если вы заблокировали какой-либо из десяти тестовых элементов, вы могли подумать о слове, похожем на искомое, даже если были уверены, что это не заблокированная цель. Вице-премьер Прескотт выдал «розыгрыш», желая вспомнить о «лотерее», и знал, что слово, попавшее в блокаду, относится к тому, чем он не занимался. Нечто подобное произошло, когда экспериментаторы искусственно вызывали состояния, при которых слово близко, но недоступно, проигрывая тематические песни из телешоу 1950-х и 1960-х, и спрашивали их названия[120]. Те, кто не мог вспомнить название «Семейки монстров», иногда называли «Семейку Аддамс»; и некоторые из тех, кто забыл сериал «Проделки Бивера», думали о другом – «Деннис-мучитель».

Иные исследователи зашли так далеко, что предположили, будто неправильные слова, приходящие на ум, когда нужное ускользает, вызывают блокировку искомой цели. В дневниковом исследовании, где более сорока человек описывали такие состояния на протяжении четырех недель, более половины вовлекались в повторный поиск слова, связанного по звучанию или значению с целью, попавшей в блокаду. В конце концов недоступные слова были найдены. Авторы дневников сочли, что встречались с «неугомонными вторженцами» чаще, нежели с искомыми целями, или не столь давно, – и решили, что «близкие» слова подавляют или задерживают поиск цели: их недавнее или частое воздействие позволяло столь легко их обнаружить, что они господствовали в сознании и вытесняли целевые слова, которые в ином случае могли спокойно прийти на ум.

Вспомнив историю о Золушке и о том, как ее злые сводные сестры нагло пытались обрести благосклонность принца, притворяясь законными владелицами потерянной туфельки, британский психолог Джеймс Ризон назвал «злыми сестрами» нежелательные, но навязчивые слова, блокирующие искомую цель[121]. Благодаря тесной связи с целью «злые сестры» могут привлекать чрезмерное внимание и мешать поиску нужного слова. Экспериментальные исследования, опубликованные в конце 1980-х гг., убедительно доказывали: «злые сестры» и правда заставляют слово вертеться на языке[122]. Когда экспериментаторы явно давали слова, похожие по звучанию на целевое, это состояние усиливалось, – по сравнению с теми моментами, когда представленные слова были не похожи на искомое по звучанию. Так, когда целевое слово алхимия, определенное как «средневековая предшественница химии», давалось в сочетании со «злой сестрой» аксиальная, слова вертелись на языке чаще, нежели когда искомое слово инкубация («содержание яиц в тепле до тех пор, пока не вылупятся птенцы») сопровождалось совершенно не сходным словом имитация.

Однако в последнее время у гипотезы о «злых сестрах» настали не лучшие времена. Исследования, проведенные с учетом дополнительных контрольных условий, которых не было в предыдущих экспериментах, подорвали идею о том, что «злые сестры» заставляют слово ускользать[123]. Они строго контролировались, и в них представление сходных по звучанию «злых сестер» не влияло на частоту возникновения подобных состояний. Другое исследование сравнивало частоту таких состояний для слов, схожих по звучанию с другими, и для слов со звучанием характерным и редким. Например, слова пешка и холод по звучанию сходны со множеством слов, у них много «фонологических соседей», – а у слов публичный и синтаксис таких соседей мало. Если «злые сестры», похожие по звучанию на «недоступные» искомые слова, заставляют слово вертеться на языке, то при представлении слов с обилием «фонологических соседей» такие состояния должны случаться чаще, нежели при представлении таких, у которых этих «соседей» почти нет. Но эксперименты показали совершенно обратное, а еще показали, что, независимо от фонологического сходства, чаще вертелись на языке редкие слова (пешка, синтаксис), а не частые (холод, публичный).

Хотя эти результаты – плохая новость для гипотезы о «злых сестрах», они поддерживают модель Бёрк и Маккея, которую я описал выше, когда говорил о том, как имена попадают в блокаду[124]. В этой модели блокада и «верчение на языке» возникают, когда фонологические представления задействуются лишь частично из-за ослабленной связи с лексическими. А значит, факторы, способствующие слабой активации фонологических представлений, должны повышать частоту таких состояний, когда невозможно вспомнить знакомое слово. Эта идея прекрасно согласуется с выводом, согласно которому такие состояния характерны при представлении редко употребляемых слов: их вспоминают нечасто, и это может ослабить связь фонологических и лексических представлений. Эта идея согласуется и с результатами, показавшими, что чаще всего оказываются недоступными имена тех, с кем мы давно не встречались. Еще это говорит о том, что частоту таких состояний можно снизить, если дать людям целевые слова, способные стать недоступными, аккурат перед тем, как они будут извлекать их из памяти и сочетать с определениями. Бёрк и ее коллеги сообщили об экспериментах, подтвердивших это предположение[125].

Напомним: имена очень часто бывают недоступны, потому что изолированы от понятийных знаний. Чаще всего это происходит со словами с несколькими «фонологическими соседями», и данные, полученные нами в экспериментах, – это дополнительные свидетельства того, что изолированные знания особенно часто оказываются в блокаде[126].

Если «злые сестры» – не главная причина состояния, при котором слово вертится на языке, играют ли они хоть какую-то роль? Бёрк и Маккей предполагают, что «злые сестры» могут продлить это состояние. Пусть даже изначальную блокаду может вызвать слабая активация редко используемого фонологического узла, но, когда слова с похожим звучанием приходят в голову, они могут сбить с толку и тем продлить наше пребывание в поиске недоступного слова. К сожалению, мы часто склонны поддаваться на уловки «злых сестер»: они создают ощущение, что мы близки к цели, заверяют нас, что вскоре слово перестанет вертеться на языке и мы будем постоянно их повторять, пытаясь вывести недоступное слово из тени, даже если такая стратегия, как это ни парадоксально, продлевает наши муки.