неосмысленным представлением о духовности соседствует и стереотип об атеисте: у атеистов нет «ценностей»; они эгоистичны, поверхностны, самоуверенны и черствы. Они думают, что все знают, но при этом совершенно лишены духовного начала. (Ведь нельзя по-настоящему быть хорошим человеком, не ведя духовную жизнь.)

Теперь я попробую вложить в их уста более точные слова. То, что осознали эти люди, — один из главных секретов жизни: отпустите свое «я». Если вы сможете подходить к сложностям этого мира, ко всем его триумфам и ужасам, со смиренным любопытством, признавая, что, как бы глубоко вы ни заглянули, вы лишь скользнули по поверхности, вы откроете для себя миры внутри миров, красоты, о которых прежде и не помышляли, а ваши собственные повседневные заботы сожмутся до надлежащих размеров и покажутся не столь уж важными в масштабе мироздания. Сохранять это благоговейное видение мира под рукой, справляясь с требованиями повседневной жизни, — задача не из легких, но она определенно стоит затраченных усилий, ведь если вы сможете оставаться сосредоточенным и вовлеченным, вам будет легче делать трудный выбор, нужные слова сами придут в нужный момент, и вы действительно станете лучше. В этом, на мой взгляд, и заключается секрет духовности, и он не имеет ничего общего ни с верой в бессмертную душу, ни с чем-либо сверхъестественным.

Психолог Николас Хамфри подробно исследовал связь между верой в «паранормальные силы» и обыденным чувством морали. Он отмечает, что почти все истории о паранормальном — об экстрасенсорном восприятии, ясновидении и общении с умершими друзьями и родственниками на спиритических сеансах — несут в себе «некую ауру благочестия: налет святости, некое ощущение в духе «не прикасайся ко мне»» (1995, с. 186). И хотя отчасти это может быть связано с тем, что подобные истории зачастую затрагивают самые эмоционально чувствительные сферы человеческой жизни, у него есть и другое объяснение:

…он берет начало в том, что, пожалуй, можно назвать одним из самых поразительных обманов на доверии, которые устроила нам наша культура. Она убедила людей, будто существует глубокая связь между верой в возможность паранормальных сил и тем, чтобы быть любезным, честным, порядочным и заслуживающим доверия членом общества…

Он ловко формулирует это витающее в воздухе обоснование:

Получили ли люди явное религиозное воспитание или нет, все они сталкивались с идеей о том, что некая сверхъестественная фигура родителя наблюдает за ними и заботится о них. Отсюда легко может следовать, что присущее людям чувство справедливости и приличия убеждает их: если такая фигура действительно существует, то не верить в нее было бы верхом неблагодарности — а столь неблагодарными могут быть только скверные дети. Но если неверующие в массе своей скверные, вполне естественно (хотя едва ли логично) предположить, что верующие в массе своей хорошие. Таким образом, верит человек в этого сверхъестественного родителя или нет, само по себе становится мерой его нравственной добродетели… Абсурдным, но весьма широко признанным результатом этого стало то, что любая история о паранормальном, которую мы слышим, автоматически считается достойной внимания и уважения. [с. 186–187]

Я смирился с тем, что это отождествление нравственного добра с «духовностью», а нравственного зла с «материализмом» — просто досадный факт жизни, настолько глубоко укоренившийся в нашей современной понятийной системе, что он подобен встречному ветру, против которого материалистической науке приходится пробиваться с трудом. Мы, материалисты, — плохие парни, а те, кто верит во что-то сверхъестественное, какой бы нелепой и наивной ни была эта конкретная вера, имеют как минимум одно преимущество: они «на стороне ангелов».

Эта знакомая фраза родилась, к слову, в Оксфордском союзе — дискуссионном обществе Оксфордского университета — в речи Бенджамина Дизраэли в 1864 году в ответ на вызов дарвинизма: «Какой вопрос ставится ныне перед обществом с поразительной и развязной уверенностью? Этот вопрос таков: человек — обезьяна или ангел? Милорд, я на стороне ангелов». Ложное отождествление добродетели с отрицанием научного материализма имеет долгую историю, но это именно ошибка.5 Нет абсолютно никаких причин, по которым неверие в нематериальность или бессмертие души должно делать человека менее заботливым, менее нравственным или менее преданным делу благополучия всех людей на Земле, чем того, кто верит в «дух». Но разве такого материалиста не будет волновать исключительно материальное благополучие людей? Если под этим понимать только их жилье, автомобиль, еду, их «физическое» здоровье в противовес «психическому» — то нет. В конце концов, последовательный научный материалист убежден, что психическое здоровье — или, если хотите, духовное здоровье — столь же физично, столь же материально, как и здоровье «физическое». Последовательный научный материалист может быть столь же озабочен тем, достаточно ли в мире справедливости, любви, радости, красоты, политической свободы и, да, даже свободы вероисповедания, как и тем, достаточно ли, например, еды и одежды, поскольку все это материальные блага, пусть некоторые из них и важнее других. (Но, ради всего святого, давайте постараемся как можно скорее обеспечить едой и одеждой всех нуждающихся, ведь без них справедливость, искусство, музыка, гражданские права и все прочее превращаются в какое-то издевательство.)

Это должно устранить понятную логическую путаницу. Но нужно исправить и фактическое заблуждение: множество «глубоко духовных» людей — и это всем известно — жестоки, высокомерны, эгоистичны и совершенно равнодушны к моральным проблемам мира. Действительно, один из поистине тошнотворных побочных эффектов распространенного смешения нравственной добродетели с «духовностью» заключается в том, что оно позволяет бесчисленному количеству людей отлынивать от самопожертвования и добрых дел, прячась за своей невыразимо священной (и непроницаемой) маской благочестия и моральной глубины. И дело не только в лицемерах, хотя их всегда предостаточно. Есть много людей, которые вполне невинно и искренне верят, что если они ревностно пекутся о своих личных «духовных» потребностях, то этого достаточно для ведения нравственной жизни. Я знаю многих активистов, как религиозных, так и светских, которые согласны со мной: эти люди заблуждаются. Сардоническая колкость Одена может пошатнуть нашу веру в очевидность императива помощи другим, но она уж точно никак не доказывает, что забота исключительно о собственной «душе» — это что-либо иное, кроме эгоизма. Посмотрите, например, на монахов-созерцателей, в основном в христианской и буддийской традициях, которые, в отличие от трудящихся в школах и больницах монахинь, посвящают большую часть своего времени бодрствования очищению собственных душ, а остальное — поддержанию того созерцательного образа жизни, к которому они привыкли. В чем же именно они превосходят в моральном отношении людей, которые посвящают жизнь пополнению коллекций марок или оттачиванию удара в гольфе? Мне кажется, лучшее, что можно о них сказать, — это то, что им