потому что ее сила причинять боль была больше, потому что я подпустил ее к себе ближе других и потому что я любил ее так, как не любил никого прежде. Любовь ослепила меня и сделала глухим.

Утонув в размышлениях, я не заметил, как дрожь воспоминаний сменилась тишиной забвения. Сон подкрался незаметно, но длился недолго. Резкая, жгучая боль, словно молния, пронзила мою грудь. Я вздрогнул всем телом и свалился с кресла, ударившись об пол. Все повторялось как в лесу. Я чувствовал, будто снова становлюсь игрушкой в чьих-то безжалостных руках.

Боль охватила каждую клетку, все тело начало жечь, ломать и скручивать. Дикий крик готов был сорваться с моих уст, но огромным усилием воли я сдержал себя – никто в замке не должен был услышать это. Стиснув зубы, я подполз к кровати. Цепляясь за край кровати, уткнулся лицом в покрывало и вцепился в него зубами, как раненый зверь, пытаясь заглушить собственную боль. Слезы жгли глаза, но я не смел издать ни звука.

«Перетерпи. Пройдет. Пройдет, как в прошлый раз», – твердил я про себя, словно заклинание. Чтобы не сойти с ума и как-то отвлечься от невыносимого, я начал считать. На цифре двадцать два боль исчезла – резко, почти бесследно. И в тот же миг я понял: все вокруг снова стало другим – огромным, разросшимся. Я вновь был в чужом теле – ворона.

Почему опять произошло перевоплощение?

Сквозь стеклянные квадраты окна в комнату пробивались первые лучики рассвета. Блеклый свет касался подоконника, и вдруг меня озарило. Я стал человеком на закате, а обернулся в ворона на рассвете. Неужели теперь так будет всегда? Внутри все оборвалось, сердце сжалось, и на секунду мне показалось, что воздух в комнате стал гуще, будто в ней поселилась сама обреченность.

И да, так оно и стало происходить. Первые несколько дней я был лишь внимательным наблюдателем. Я следил за собой и за происходящим, как за сценой в театре, на которую больше не имел права выйти. Я не покидал своих комнат. Днем – в обличье ворона – прятался под кроватью, за ножками кресел, в самых темных углах, когда заходил кто-то из прислуги. Если же был один, то бесконечные дневные часы старался скоротать во сне. Только во сне я не был ни человеком, ни птицей. Только там я был никто. Ни боль, ни стыд, ни одиночество не доставали меня в этом добровольном забытьи. Я прятался в нем как в старом шкафу, набитом прахом воспоминаний.

А ночь стала моим спасением. Только солнце начинало клониться к горизонту – я снова чувствовал, как тело ломает и боль сминает меня, будто глину. Но я уже знал – это путь обратно, к человеческому облику, к Дереку Драммону.

Ночь стала моим единственным другом. Лишь во мраке я снова становился собой. И как горько, как ужасающе горько было осознавать, что теперь мое настоящее живет лишь во тьме, а день – мое проклятие, моя клетка. С возвращением человеческой плоти я крался на кухню в поисках еды, а потом снова возвращался к себе – в темноту, в одиночество, в заточение.

Спустя неделю я понял: все повторяется – день за днем, ночь за ночью. Закат – дар, а рассвет – приговор. Превращения не были случайностью, это был цикл. Проклятие вплели в ткань моего бытия, и оно не отпустит, не забудет. Я осознал, что бороться с ним бессмысленно, и принял его, как принимают утрату, смерть близкого – без истерик, без надежды, с мертвой, тяжелой тишиной внутри. Я был обречен быть человеком только от заката до рассвета.

И тогда я решил, что больше никогда никому не покажусь – ни слугам, ни друзьям, ни врагам. Пусть весь мир считает, что лорд Дерек Драммон навсегда исчез в Праздник папоротника. Так я стал легендой и призраком замка Касл Рэйвон.

Глава 12

Тишина по ту сторону стекла

Из дневника Дерека Драммона

23 февраля 1897 года

Как жить дальше – это был главный вопрос, вставший передо мной в те недели, когда я смирился, если можно так сказать, с моей трагической участью. Оставаться в Касл Рэйвон, чтобы скрываться под кроватями и выходить на волю лишь ночью, казалось делом, обреченным на провал. Моя привычная человеческая жизнь была разрушена, и не только на физическом или метальном уровне, на юридическом тоже.

Договор между кланами Драммонов и Мак-Кензи, заключенный еще в конце XVIII века, предусматривал следующее: если один из родов окажется без наследников, а с владельцем замка случится несчастье или он бесследно исчезнет, все имущество, включая землю, замок и промыслы, перейдет во владение соседнего клана. Именно такая участь ждала мою собственность. После установленного законом срока фабрика по производству шерсти, Касл Рэйвон, мое наследие и моя крепость, перейдут к Мак-Кензи, слуги будут уволены или переведены в другое место, фермеры – переподчинены, а я даже не смогу возразить.

И тогда в один из промозглых осенних вечеров, когда солнце садилось около пяти и вокруг сгущалась непроглядная тьма, я отправился в город. Местный поверенный нашей семьи – мистер Хоулс – был человеком старой закалки. Он давно вел наши дела, был верен Драммонам и знал слишком много, чтобы задавать лишние вопросы. Но все же, когда я вошел в его кабинет, изрядно похудевший, с впалыми глазами, в одежде, больше похожей на траурную, он побледнел.

– Лорд Драммон?.. – прошептал он, будто увидел призрак.

– Прошу, не задавайте вопросов, ни одного, – сказал я, не дав ему опомниться. – Вам ничего не нужно знать, кроме того, что я жив.

Я сел напротив него и посмотрел прямо в глаза. Говорил спокойно, уверенно. Я не мог позволить ему усомниться в моем здравомыслии.

– Вы не скажете никому о нашей встрече. Никому.

– Но, милорд, вас же ищут! Маргарет, ее отец…

– Хоулс, – перебил я, – вы были с нами не один десяток лет. Сейчас важнее всего ваша верность. Если вы раскроете тайну, мне не останется ничего. Я исчезну по-настоящему.

Он кивнул – медленно, неуверенно, но кивнул. И я изложил ему суть: никакие мои счета не должны быть переданы Мак-Кензи. Лишь замок, земли и производство, как это было прописано в договоре. Все остальное: накопления, вклады, бумаги – должны оставаться нетронутыми, и я буду дальше продолжать ими пользоваться. А в случае моего официального возвращения мне будут переданы назад мои владения, если такой момент настанет.

Он долго молчал.