class="p1">Она чувствовала, как легкое, почти обманчивое облегчение, возникшее при первых его словах, постепенно исчезает, уступая место настороженности. Теперь, когда она позволила себе присмотреться, все стало слишком очевидным: его голос был мягче, чем обычно, но за этой мягкостью пряталась напряженность; движения — точны, но в них сквозила едва заметная скованность.

— Ты выглядишь уставшей, — произнес он наконец.

— Я не за этим приехала, — ответила она спокойно.

Он кивнул, словно ожидал именно этого:

— Разумеется.

Пауза снова растянулась.

Обычно в этой комнате молчание было привычным — здесь часто вели разговоры, которые и разговорами-то сложно было назвать: слова в них тщательно отмерялись, а паузы были частью этикета. И этикету в этом случае отдавали слишком много должного. Но сейчас молчание казалось неуместным, почти тяжелым, словно оба понимали: о сдержанности не шло и речи, их молчание лишь говорило про страх сказать лишнее.

Констанс все-таки сделала решительный шаг вперед, в какой-то момент решив высказать горькое предположение:

— Вы отправили его туда.

Это прозвучало не как вопрос.

Отец не вздрогнул. Он лишь на мгновение прикрыл глаза, и этого короткого движения оказалось достаточно, чтобы подтвердить все страхи девушки.

— Я предполагал, что ты узнаешь, — сказал мужчина тихо, даже не стараясь скрыть свой проступок. Дочь словно обнажила самое его сердце, заглянув в ту тьму, которую он оправдывал заботой о семье.

— Вы отправили его туда, — повторила она, уже жестче. — В тот дом.

Он выпрямился, будто решив предпринять последнюю попытку защититься:

— Я просил его осмотреть поместье. Подготовить к…

— Осмотреть? — Констанс прервала его, и в ее голосе впервые появилась острая нота. — Подготовить? Убедиться, что оно пригодно для жизни? Или проверить, насколько далеко простирается то, что… Как вы вообще называете это все? Ночным кошмаром? Проклятьем?

Отец нахмурился:

— Не стоит употреблять это слово в таком тоне.

— В каком? В точном и достоверном?

Он отвернулся, сделав несколько шагов к окну, словно ему стало необходимо отгородиться хотя бы стеклом от ее взгляда. Жаль только, что просочиться сквозь него он не мог, и барьер этот оказался бесполезным.

— Я не считал, что подвергаю его опасности, — произнес отец, не оборачиваясь. — На тот момент у меня не было оснований полагать, что дом представляет угрозу для… постороннего человека.

Констанс сжала пальцы.

— Постороннего, — медленно повторила она. — Значит, для нас он точно представлял угрозу?

Он повернулся:

— Для тебя — да.

Это прозвучало слишком прямо.

Констанс замерла:

— Вы знали. Вы все знали. Вы всегда все знали…

— Я знал достаточно, чтобы не позволить тебе туда возвращаться.

— И поэтому вы отправили туда другого человека? — тихо спросила она, понимая, что победила в этом диалоге, но словно проиграла человеческую жизнь.

Он сделал шаг вперед:

— Я полагал, что ситуация изменится.

— Каким образом?

Он выдержал паузу.

— Я считал, что если дом… — он замялся, будто подбирая слово, — если дом окажется под контролем человека, не связанного с… твоей матерью, все стабилизируется.

Слово «матерью» прозвучало с заметным усилием.

Констанс почувствовала, как в груди медленно поднимается холод.

— Значит, это все-таки связано с ней, — сказала она, сделав еще одно открытие, о котором раньше и подумать не могла.

Отец резко отвел взгляд.

— Твоя мать… — начал он и замолчал.

— Устраивала спиритические сеансы, — спокойно закончила Констанс, вспоминая самые яркие эпизоды из детства, связанные с родительницей, которые словно пазлы идеально вставали в общую картину мира. — Вела себя странно. Пугала вас. И в итоге погибла в том самом доме.

Он обиженно сжал губы, расстраиваясь еще и из-за того, что сама так невовремя поняла суть ситуации.

— Ты не понимаешь.

— Тогда объясните.

— Это не объясняется, — резко сказал мужчины и тут же смягчил голос. — Это не то, что можно изложить в форме разумной беседы.

— Зато это можно пережить? — снова тихо спросила она. — Но, видимо, не всем.

Он не ответил. Комната будто сжалась, и Констанс подошла ближе.

— Я видела его смерть, — сказала она вдруг.

Он вздрогнул:

— Чью?

— Томаса.

Имя повисло в воздухе.

— Я видела это задолго до того, как вы отправили его туда, — продолжила она. — Именно поэтому я отказалась от брака.

Теперь он смотрел на нее так, словно впервые видел.

— Ты… — он сделал шаг, но остановился. — Ты уверена?

— Я никогда не ошибалась.

Тишина стала почти звенящей.

— И все же он поехал, — произнесла она. — Потому что вы его отправили.

Отец медленно опустился в кресло, будто ноги внезапно перестали держать.

— Я не знал, — сказал он глухо. — Я не знал, что ты… что это не просто… — он замялся, — детские фантазии.

Констанс почувствовала странное, почти горькое спокойствие.

— Конечно, — сказала она. — Гораздо проще было считать, что я выдумываю.

Он закрыл лицо рукой на мгновение:

— Я пытался защитить тебя.

— От чего? — спросила она. — От дома? Или от самой себя?

Он поднял голову:

— От того, что осталось от твоей матери.

Эти слова прозвучали иначе. Они не были ни обвинением, ни объяснением, но стали долгожданным признанием.

Констанс медленно вдохнула.

— Она не осталась там, — сказала она тихо.

Отец снова замер и побледнел сильнее, чем раньше:

— Что?

— Она не стала призраком. Дом ее отпустил.

— Это… невозможно, — опешил он, покачиваясь на резко подкосившихся ногах.

— Возможно, — ответила она. — Потому что она не была просто человеком.

Он смотрел на нее, не моргая:

— Что ты хочешь этим сказать?

Констанс чуть улыбнулась, но очень устало, совсем без радости.

— То, что вы все время считали проклятьем, на самом деле не оно. Я вспомнила, что вы боялись дома еще когда я была маленькая. По вашему мнению, я тоже проклята?

Он резко покачал головой:

— Ты не понимаешь, о чем говоришь.

— Нет, — сказала она спокойно. — Это вы не хотите понимать.

Он встал, почти резко:

— Этот дом уничтожил твою мать.

— Или позволил ей уйти, — парировала она. — А остальных удерживает.

Он замолчал.

— Томас там, — добавила она мягче. — И он не может уйти.

В его взгляде мелькнул настоящий страх.

— Ты… видела его?

— Да.

Он отшатнулся, словно от удара. Каждое новое слово дочери шокировало его все больше.

— Это невозможно…

— Я уже слышала это сегодня, — заметила она.

Пауза.

— Есть еще один человек, — сказала она.

Он медленно поднял взгляд.

— Стэнхоуп.

Имя произвело эффект, и ее отец замер, несколько секунд лишь бессильно хватая ртом воздух.

— Нет, — тихо произнес он. — Это невозможно.

— Он в доме, — сказала Констанс. — И он был там в день, когда умер Томас.

Отец побледнел сильнее.

— Он не должен был… — пробормотал он. — Я… я не знал…

— Но вы знали его, — сказала она, уже перестав задавать вопросы. Казалось, будто она уже и сама добралась