Каждый день. Каждую ночь.

Приносил ей цветы из королевского сада, золотые украшения, книги на языке фейри.

Они гуляли по лесу, разговаривали часами, смеялись, спорили.

Она учила его ведьмовской магии – как разговаривать с растениями, как слышать землю, как призывать дождь.

Он учил её магии фейри – как танцевать с ветром, как зажигать огонь одной мыслью, как читать звёзды.

Они влюблялись.

Медленно, неизбежно, отчаянно.

Я видела, как они целовались под древним дубом – страстно, голодно, словно мир мог закончиться в любую секунду.

Я видела, как Рован держал её лицо в ладонях и шептал слова, что заставили моё сердце сжаться:

– Я люблю тебя. Ты – моя. Моя половина души. Моя судьба. И я не отпущу тебя никогда.

Иселия плакала, целовала его, шептала в ответ:

– Я твоя. Навсегда. Что бы ни случилось.

Они поклялись друг другу – клятвой крови, что связывала их навечно.

Рован разрезал ладонь кинжалом, Иселия сделала то же самое, и они сплели пальцы, смешивая кровь, магию, души.

Золотой свет вспыхнул вокруг них, и я почувствовала, как что-то изменилось в мире – как судьбы сплелись, как связь стала нерушимой.

А потом… Иселия прижала руку к животу и прошептала со слезами и улыбкой:

– Рован… я беременна.

Он замер, глаза расширились, а потом на его лице расцвела улыбка, ослепительная и счастливая, полная такой любви, что воздух вокруг него словно засветился.

Он упал на колени перед ней, прижался лбом к её животу, обнял за бёдра, и голос дрогнул:

– Ребёнок… наш ребёнок…

– Да, – она гладила его волосы, плакала. – Наш.

– Я женюсь на тебе, – он поднял голову, и глаза горели решимостью. – Скажу отцу. Ты будешь моей женой. А наш ребёнок будет законным наследником Осеннего Двора.

Она улыбалась сквозь слёзы, целовала его, шептала:

– Да. Да. Тысячу раз да.

И видение изменилось.

***

Тронный зал. Осенний Двор.

Величественный, огромный, залитый золотым светом. Колонны из живых деревьев. Резные стены. Трон из древнего дуба в центре.

На троне сидел старик.

Высокий, худой, с лицом, изборождённым морщинами и шрамами. Волосы седые, почти белые, собранные в косу. Глаза янтарные, но холодные, жёсткие, полные власти и жестокости. Корона из золотых ветвей на голове. Мантия из золотой парчи.

Старый Король Осени.

Дед, которого я не знала.

Рядом с троном стояла женщина.

И я перестала дышать.

Она была невероятно красива.

Высокая, стройная, с фигурой, что не выдавала возраста. Кожа бледная, гладкая, почти без морщин, но с лёгкой, едва заметной серостью – как у того, кто болен, кто устал, кто израсходовал слишком много магии за слишком долгую жизнь. Волосы золотые, собранные в сложную причёску, украшенную осенними листьями. Глаза зелёные, как у меня, но холодные, острые и мудрые.

Королева-мать.

Бабушка, которую я не знала.

Перед троном стоял Рован.

Лицо бледное, челюсть сжата, кулаки стиснуты, но спина прямая, а взгляд твёрдый.

– Отец, – голос звучал напряжённо, но решительно. – Я люблю её. Она носит моего ребёнка. Я женюсь на ней.

Тишина.

Старый король смотрел на сына долго, и на лице не было ничего – ни гнева, ни удивления, ни эмоций.

Потом он засмеялся.

Холодно и жестоко.

– Ты женишься на смертной? – слово прозвучало как оскорбление, как плевок. – На ведьме? Ты хочешь привести эту грязь в мой дом? Сделать её королевой Осени? Признать её ублюдка наследником?

Рован шагнул вперёд, и магия вокруг него вспыхнула едва сдерживаемой ярость.

– Она не грязь! Она самая прекрасная, самая сильная, самая достойная женщина, что я встречал! И наш ребёнок…

– Полукровка, – оборвал его король, и голос стал ледяным. – Не фейри. Не смертный. Мерзость. Оскорбление нашей крови.

– Это твой внук! – закричал Рован, и голос сорвался.

– У меня нет внуков от смертных, – король встал с трона – И никогда не будет.

Королева-мать шагнула вперёд, положила руку на плечо мужа, и голос был тихим, умоляющим:

– Милорд, прошу. Он наш сын. Это его выбор. Его любовь. Его ребёнок. Может быть…

– Молчи, – король отстранил её руку, и в глазах была сталь. – Это моё решение. И оно окончательно.

Он повернулся к Рована, и слова прозвучали как приговор:

– Я даю тебе выбор. Откажись от ведьмы. Убей ублюдка в её утробе. Вернись ко двору. И я прощу этот позор.

Тишина.

Рован смотрел на отца, и на лице была боль, ярость, отчаяние.

– Нет, – голос дрогнул, но не сломался. – Ни за что.

– Тогда, – король улыбнулся – холодно и жестоко, – они умрут. Она… Ребёнок… Все, кто посмеет связаться с этой мерзостью.

Рован побледнел, шагнул назад, словно в него ударили:

– Ты не посмеешь…

– Я посмею, – король кивнул стражникам у стены. – Схватите его. Заприте в темнице. Пусть подумает о своём выборе. А пока… займитесь ведьмой.

Рован закричал – отчаянно, яростно – пытался вырваться, но стражники схватили его, скрутили, потащили из зала.

Королева-мать смотрела вслед, и по её щекам текли слёзы, но она ничего не сказала.

Видение потемнело и картинки замелькали стремительнее.

***

Большие светлые покои. Солнце пробивалось сквозь высокие окна, отражалось в золотой резьбе на стенах. Пахло травами, магией, кровью.

Иселия лежала на кровати – живот огромный, девять месяцев. Лицо бледное, мокрое от пота и слёз. Она плакала, прижимая руки к животу, будто пыталась защитить того, кто был внутри.

– Пожалуйста, – шептала она сквозь слёзы. – Пожалуйста, не дайте ему забрать их. Не дайте ему…

Дверь распахнулась и вошла королева-мать. Бледная, решительная, с холодной яростью в глазах. За ней спешила служанка, золотая целительная магия уже светилась в её руках.

– Время пришло, – сказала королева-мать, и голос был жёстким, как сталь. – Готовься.

Схватка накрыла Иселию волной боли – жестокой, безжалостной. Она выгнулась на кровати, закричала так, что эхо отразилось от стен.

Магия вспыхнула вокруг неё – серебристая, дикая, ведьмовская. Она срывалась с контроля, плясала по стенам, трещала в воздухе.

Роды шли быстро – слишком быстро.

Крики. Кровь. Запах магии, что пропитывал каждый вздох.

Иселия рыдала, кричала, цеплалась за простыни, за край сознания, что грозил соскользнуть в темноту.

– Ещё немного! – служанка склонилась над ней, магия вливалась в тело, поддерживая, исцеляя. – Ещё немного, миледи!

А потом…

Первый крик.

Тонкий, пронзительный, полный жизни.

Первый младенец выскользнул наружу