снаружи таунхауса Пирса, прислонившись к крыльцу.

— Почему, — спрашиваю я. — На тебе смокинг?

Внизу на улице Картер проводит рукой по плотно облегающему костюму. Он делает его еще более резким, черты лица четкими, фигуру высокой.

— Белым рыцарям нужны доспехи, — говорит он. — До этого я был на мероприятии. Давай, мелкая. Дай мне купить тебе ужин.

Я не могу сдержать улыбку, глядя на него сверху вниз, такого неуместного среди обычно одетых прохожих.

— Ладно. Я спущусь через минуту!

Я натягиваю толстую пуховую куртку и засовываю ноги в кроссовки. Мы будем выглядеть, как самая несочетаемая пара в мире… какой мы и являемся. По крайней мере, это правдивое отражение.

Я закрываю за собой входную дверь.

— Привет.

— Здравствуй, — говорит он. Его губы расплываются в улыбке, когда он оглядывает меня. — Холодно?

— Не знаю, как тебе не холодно. Под смокингом есть термобелье?

Он прижимает руку к груди.

— Джентльмен никогда не раскрывает своих секретов.

Я демонстративно оглядываюсь по сторонам.

— Здесь есть джентльмен?

— Ой, — говорит он. — Голодна?

— Умираю с голоду.

— Отлично. Я знаю одно место, — он кивает в сторону улицы, я иду рядом, засунув руки в карманы. Я не могу перестать улыбаться. Он приехал, просто чтобы потусоваться, да?

При всех причинах, по которым нам не следует дружить, я не могу не хотеть проводить с ним время. Каким-то образом все, что он говорит, интригует. Он мог бы говорить о стиральном порошке или государственном долге и сделать это интересным.

Может, дело в его голосе или оборотах речи.

Может, просто в нем самом.

— Разве ты не сказал, что только что с ужина? — спрашиваю я. — Теперь снова хочешь есть?

— Да, но назвать это ужином — оскорбить само понятие. Единственное, что подавали — крошечные киши.

— Ой, — я смотрю на него, на резкую линию челюсти, безупречный костюм. — Но ты все равно пошел? Что это было?

Он пожимает плечом в элегантном жесте.

— То, на что я согласился давным-давно и не мог отмазаться. Нетворкинг в Британской торговой палате.

— Должно быть, тяжело быть таким популярным. Как ты разбираешь все приглашения?

— Это проблема, — торжественно говорит он. — Моя квартира регулярно ими завалена.

— Бедный богатый бизнесмен.

— Мы угнетенное меньшинство.

Я закатываю глаза, но улыбаюсь.

— Ты так и не ответил на мое сообщение о том, как сегодня переполошил всю редакцию.

— Честно?

— Да. Спуститься без предупреждения и объявить, что хочешь познакомиться с отделом поближе? Каждый там думал, что их уволят.

Он молчит мгновение.

— Ну, не ты.

— Не я, — говорю я. — Ну, я не была до конца уверена, но подозревала, что ты пришел не увольнять нас всех. У тебя не было твоего серьезного лица.

— Моего серьезного лица?

— Ну, сейчас это звучит глупо, если произносить вслух, — я натягиваю рукава куртки, чтобы закрыть руки. — Но я видела, как ты выглядел, когда выступал на общем собрании. Сегодня у тебя не было такого выражения, знаешь. Того, когда ты готовишься к ответной реакции.

Мы молча проходим расстояние от одного фонаря до другого.

— Ты наблюдательная, — говорит он.

— Хорошая черта для репортера.

— Уверен так и есть. Значит, сегодня ты, по крайней мере, не испугалась, раз уж можешь читать мои намерения по лицу. Как люди отреагировали после моего ухода?

Я пожимаю плечами.

— Люди не знали, что и думать. Большинство предположило, и, думаю, правильно, хотя дай мне знать, если я ошибаюсь, что это хороший знак. Это так? Значит ли это, что ты рассматриваешь возможность дать отделу больше ресурсов?

— Ты не сдаешься, да?

— Никогда.

Картер не отвечает. Вместо этого он останавливается у ресторана.

— Ты когда-нибудь здесь ела?

Я заглядываю в окна. Место итальянское и безвкусное, с нарисованной фреской Колизея на одной из стен. На столах красные пластиковые скатерти.

— Нет, — говорю я.

Он толкает дверь.

— Пойдем. Здесь лучшая пицца в Куинсе.

Я не двигаюсь сразу. Я смотрю на него, высокого, в отглаженном смокинге, который держит для меня дверь. Из динамиков тихо играет «Volare».

Взгляд Картера спокоен.

— Одри?

Я прохожу мимо него в теплый ресторан. Нас встречает улыбающаяся хозяйка лет пятидесяти и провожает в кабинку в глубине. Ее взгляд задерживается на Картере.

Наверное, гадает, что человек в таком костюме делает в таком месте.

— Ты был здесь раньше? — спрашиваю я.

— Может быть, да, — он пододвигает ко мне меню через стол. — Их кальцоне восхитительны.

Я открываю меню, не читая ни строчки. Как только мне кажется, что я поняла его, он меняется. Но в нашей дружбе нет ничего нормального. Почему я должна ожидать этого от него?

— У них также есть сносное домашнее вино, — говорит он. — Но думаю, пиво — более безопасный выбор.

— О, я больше не пью в твоем присутствии. Я становлюсь слишком… разговорчивой.

— Но это занимательно, когда ты такая.

Я закатываю глаза.

— Господи, уверена. Но я не могу отвечать за то, что говорю.

Губы Картера расплываются в хитрой улыбке.

— Ты помнишь, что говорила мне на балу?

— Я помню все, — говорю я, жар заливает щеки. — И было так много всего, что я даже не уверена, к какому именно неловкому моменту ты делаешь отсылку.

— Ты не была неловкой.

Я смотрю на пиццы в меню. Слишком много, чтобы простой смертный мог разобраться.

— Ты добр, но я определенно была.

— Хм. Одно из них — пищевое отравление на выпускном?

— О Боже. Я действительно призналась в этом, да?

Это был один из самых унизительных моментов в моей жизни — меня вырвало на танцполе. Учителя грозились позвонить моим родителям по поводу распития алкоголя несовершеннолетней.

Было слегка унизительно объяснять им, прижимая руку к животу, что я в жизни не пробовала ни капли, потому что меня никогда не приглашали на частые вечеринки, которые устраивали крутые ребята.

Голос Картера понижается. Он снова успокаивающий, низкий тембр накрывает меня, как бальзам.

— Исландский мальчик был с тобой добр?

— Да. Думаю, втайне он был немного расстроен, что я испортила его американский выпускной, — я усмехаюсь воспоминанию. — Но я сказала ему идти внутрь и веселиться, а он строго заявил, что никогда не бросит больного друга.

— А твои родители? — он тянется, чтобы взять солонку, крутит ее в больших руках. Я никогда особо не смотрела на них раньше, но сейчас смотрю: длинные пальцы ловко двигаются. Тыльную сторону ладоней покрывает легкая растительность. — Расскажи мне о своей семье.

Я улыбаюсь ему, но он смотрит на солонку. Это из-за моего глупого замечания о том, что я его толком не знаю? Мы пытаемся узнать друг друга ближе?

— Ну, мой папа стоматолог, а мама