— Кто с вами? Пленного обыскали?

— Я лично и обыскала, — солгала я, не моргнув и глазом. — Но, если вы мне не доверяете, можете проверить. Это сын короля осёдлых, Ивар Каэрхен.

Хускарлы отца побледнели, и переглянулись. Потом кивнули друг другу, и расступились, давая мне пройти. Снег хрустел под сапогами вплоть до самого порога, и отчего-то сейчас мне этот звук казался зловещим. Я откинула меховой полог, не пропускавший холод и ветер, и потянула верёвку Ивара, чтобы тот следовал за мной. Он молчал, не обронив ни слова с тех пор, как мы попали к моим, и за это я была ему благодарна. Мы ещё наговоримся, если всё получится.

Внутри было жарко от очага, и достаточно дымно, так что я с непривычки на мгновение задохнулась. Но потом привычно отряхнула сапоги от снега, и скинула плащ. Затем откинула и внутренний полог тоже, окинув промасленную шерстяную ткань тревожным взглядом. Что-то мне здесь не нравилось, но я никак не могла толком объяснить самой себе, что именно. Просто где-то в желудке поселилась тревога и пожирала меня изнутри. Я заставила себя отбросить её, отвлечься от тяжёлых мыслей. Перед отцом стоит выглядеть уверенной.

Прошла дальше, отметив, что в этот раз на полу шатра больше нет шкур, и валялась лишь наполовину гнилая солома. Сердце сжалось. Раньше отец никогда не позволял себе такой небрежности. Пахло больше не мокрой шерстью и дымом, как должно в такую погоду. Пахло гниющей травой и чем-то сладковато-ядовитым, запахом, который я никак не могла вспомнить.

Но куда страшнее мне было увидеть самого ярла Хальстейна. Даже у Ивара вырвался громкий выдох удивления, а я и вовсе замерла, поражённая. Когда я видела отца последний раз, его рыжая борода и густые рыжие волосы были всегда сложены волосок к волоску, он держал спину прямо, и смотрел перед собой цепким взглядом мужчины со стальной волей. Теперь же…

Его тёмно-карие глаза поблекли, в рыжих волосах заблестела серебристая седина, прибавляя ему сразу десятка полтора лет, не меньше, а стоял он, сгорбившись и опираясь на выструганный посох. Он даже не поднял на меня взгляда сначала, и двое других его хускарлов, что стояли за его спиной, тоже молчали, не зная, как им поступить.

Отец грел дрожащие, зябнущие руки у очага, точно он был списанным со счетов старцем. Сладковатый запах усилился, и мне казалось, что дым совсем не уходит, хотя шатёр был поставлен по всем правилам, и такого просто не могло быть.

Я, наконец, разглядела, кто ещё стоял за отцовской спиной. Этого мужчину я не знала. Очень худой, с вытянутыми чертами лица, и чёрно-карими глазами, сам он имел волосы цвета вранова крыла, и не носил бороды, как осёдлый. Но стоял по правое плечо от отца, где раньше стоять дозволялось лишь мне, и шептал ему что-то на ухо, пока отец не спешил обратить внимание на единственную дочь.

Мне не следовало открывать рта первой: это было бы неуважением к ярлу. Но хотелось безумно, и я от тревоги случайно дёрнула верёвку Ивара. Тот пошатнулся, но равновесия не утратил, и я бросила на него извиняющийся взгляд, не имея права иначе выразить свои сожаления.

Наконец, отец всё же заговорил, и голос его скрипел, точно ему не полвека, а уже целый век:

— Моя дочь мертва. Чем бы ты ни было, отродье, ты должно явить свою природу!

Я не сомневалась, что он повторяет за своим советником, и каждое отцовское слово отравлено тем шёпотом, в котором я так и не смогла разобрать слов. Но это не имело значения. Уж в том, что мне удастся достучаться до близкого мне человека, я была уверена. Чем бы ему ни дурманил разум человек Ильмера.

— Верь ты в это, ты бы не дозволил мне прийти сюда, — спокойно покачала головой я. — Ты не видел моего тела. Не ты ли меня учил, что противника можно признать мёртвым, только когда ты сам увидел его труп?

Молчаливый советник снова зашептал ему на ухо, но теперь я не собиралась это терпеть. Я была военачальницей при отце, пусть даже он считал, что я мертва. Я тоже имела кое-какие права. Потому потребовала:

— Муж, кем бы ты ни был! Назови своё имя хёвдингу своего ярла, как подобает, или выйди. Не шепчи, скажи в полный голос. Кем ты меня считаешь?!

Хакон, широкоплечий и очень высокий отцовский хускарл, что стоял у его левого плеча, не выдержал:

— Так велит обычай. Анника права, — но больше не обронил ни слова, лишь бросил на меня встревоженный взгляд.

— Молчать, когда ярл не дозволил тебе открыть рот! — прохрипел отец. Я продолжала пытаться понять, что за дурманящий запах витает в шатре, и чувствовала, как этот яд влияет и на меня. Перед глазами плыло.

— И всё же, меня никто не снимал с моего места, — заметила я. — Кто ты, незнакомец? Назовись! — я уставилась на «советника».

— Моё имя Тормонд Ормссон, — наконец, тихо ответил он. — Но разве в самом деле хёвдингу Аннике я отвечаю? Где же ты была, если оставалась жива? Разве не ядом предательства это пахнет? — последнюю фразу он произнёс, обращаясь скорее к отцу, чем ко мне, чуть развернувшись к нему.

— Я едва не погибла и оправлялась от ран, — честно ответила я. — Отец, если бы я могла вернуться раньше, я сделала бы это в тот же миг! Но я привела к тебе нашего врага. Я надеялась, ты захочешь его допросить, будешь рад, что я жива и по-прежнему чту свой долг.

Тормонда я не то, чтобы игнорировала, но интересовал меня отец. Он долго смотрел мне в глаза, пока Ормссон продолжал шептать ему что-то, не смущаясь ни меня, ни Ивара. Мне казалось, глаза отца то тусклеют, то вновь становятся привычно яркими. И блестят. Странно блестят, как будто кусок расплавленного песка, что иногда привозили торговцы с юга.

Наконец, он словно отряхнулся от слов своего советника, как от назойливой мухи, и сказал, точно споря сам с собой:

— Не верю. Не знаю. Хорошо! Чьим пером твоя мать украшала волосы только лишь в те дни, когда я мог уделить вам обеим время, и оставался с вами?

— Чёрным пером горной орлянки. Она говорила, белые орлянки приносят смерть, а черные — удачу, и её стрелы были с белым оперением, а украшения — с черным, — ответила я, не задумываясь. Это была семейная тайна, о которой раньше не ведал никто из посторонних, а теперь её знал и посланник