за ум, тем лучше для меня. Главное, чтобы его хватило хотя бы на месяц. Или хотя бы на оставшиеся три недели занятий.

Занятие прошло на удивление продуктивно.

Лайам слушал, и я впервые заметила, как он это делает. В прошлый раз его «слушание» напоминало позу хищника перед прыжком — расслабленное тело, но внимательный, цепкий взгляд, который искал, за что зацепиться, чтобы перевести разговор в другое русло. Теперь же он сидел неподвижно, иногда делал пометки в тетради, и я видела, что он действительно фиксирует основные тезисы, а не рисует чертиков на полях.

Когда я перешла к практике — показала базовые техники на магическом слепке, — он повторил за мной без обычного «а можно я попробую по-своему?». Сосредоточенно хмурился, сжимая губы в тонкую линию, и водил руками в такт моим движениям.

Поток у него все еще выходил слишком жестким. Агрессивным. Магический слепок — учебный муляж, имитирующий биологическую ткань, — начинал вибрировать от резких импульсов, словно Лайам не лечил, а пробивал защиту.

— У тебя получается лучше, — сказала я, наблюдая за тем, как он в третий раз пытается выровнять подачу. — Но ты все еще давишь. Представь, что ты не бьешь, а… гладишь.

Слова вырвались бытовые, естественные. Я сказала это так же, как сказала бы Мире, объясняя, как работать с хрупкими артефактами. Но когда Лайам поднял на меня глаза, я поняла, какую оплошность допустила.

— Глажу? — переспросил он.

В голосе мелькнуло что-то, от чего мне захотелось провалиться сквозь пол библиотеки. Низкая нотка, едва заметный изгиб брови, тень улыбки, которая уже не была сдержанной. Она была другой — той самой, от которой у меня на прошлом занятии вспотели ладони.

— Не в том смысле, — поправилась я слишком быстро. Голос дрогнул, и я ненавидела себя за эту дрожь. — Я имею в виду… представь, что энергия — это вода. Она не должна прорывать плотину, она должна течь. Плавно. Ласково, если хочешь.

«Ласково» — это было еще хуже. Я замолчала, чувствуя, как к щекам приливает жар. Лайам не сводил со мной взгляда, и в глазах его плясали смешинки, но он, к чести своей, не стал развивать тему.

— Вода, — повторил он задумчиво, и аккуратно, словно боясь спугнуть, опустил взгляд на свои руки. — Хорошо. Попробую.

Он закрыл глаза. Я видела, как двигаются его пальцы — медленно, плавно, словно он действительно гладил что-то невидимое, хрупкое, живое. Поток, вырвавшийся из ладоней, на этот раз был другим. Не таким мощным, как раньше, но… текучим. Он обтекал муляж, проникал в него мягко, без боли. Слепок засветился ровным золотистым светом — признак того, что техника сработала почти идеально.

— Видишь? — сказала я, чувствуя, как внутри разливается удовлетворение. Теплое, глубокое, как глоток горячего чая в холодный день. — Ты можешь, если захочешь.

— Если захочу, — повторил он, открывая глаза.

В его взгляде мелькнуло что-то странное. Что-то, что я не могла прочитать. Не насмешка, не вызов. Что-то более глубокое, почти уязвимое. Но он тут же спрятал это за вежливой, нейтральной улыбкой.

— Спасибо за занятие, — сказал он, поднимаясь из-за стола.

— До вторника, — кивнула я.

Он ушел. Я слышала, как стихают его шаги в коридоре, как скрипнула тяжелая дверь библиотеки, а потом наступила тишина. Я осталась сидеть, глядя на закрывшуюся дверь, и чувствовала, как внутри ворочается тревога. Слишком гладко. Слишком правильно. Слишком… неестественно.

Что, если он и правда изменился? Что, если я ошибалась в нем все это время? И что мне теперь делать с этой мыслью, которая пульсирует в висках, не давая уснуть?

Глава 14

Лайам ap'Шайн не мог просто так взять и превратиться в образцового ученика. Это противоречило всем законам природы, всем законам магии, всем законам здравого смысла. Это был тот самый человек, который врывался в кабинет ректора без стука, распахивая тяжелую дубовую дверь с такой силой, что с полок падали древние фолианты. Тот самый, кто приводил в аудиторию своих девиц — длинноногих, громких, в обтягивающих платьях, — и усаживал их на парты, как трофеи. Тот самый, кто смотрел на меня на первом занятии так, будто я была не преподавателем, не студенткой старшего курса, а дичью, которую он выслеживал долгими, томительными неделями.

Я провела пальцами по корешку учебника, чувствуя подушечками шершавую, чуть бархатистую ткань переплета. Что-то здесь было не так. Что-то неуловимое, скрытое, как трещина в фундаменте, которую пока не видно, но которая грозит обрушить весь дом. Но что — я не понимала, хоть и крутила эту мысль в голове каждую ночь перед сном, глядя в потолок.

Вторник, среда, четверг — занятия проходили по одному и тому же, почти ритуальному сценарию, и от этого сценария у меня начинала кружиться голова. Не от напряжения, нет. От недоумения. От когнитивного диссонанса.

Лайам приходил вовремя. Всегда вовремя. Даже однажды пришел на десять минут раньше — я застала его сидящим на широком каменном подоконнике в читальном зале, с открытой тетрадью на коленях. Он перечитывал свои записи, беззвучно шевеля губами, и не заметил меня, пока я не подошла слишком близко и не увидела, что его пометки на полях сделаны аккуратным, почти каллиграфическим почерком, а не теми каракулями, которые он демонстрировал раньше.

— Ты рано, — сказала я, ставя сумку на стол.

— Решил повторить, — ответил он, не оборачиваясь, и его голос звучал так буднично, так обыденно, что я чуть не рассмеялась от абсурдности происходящего.

Он слушал, делал, спрашивал. Я объясняла, показывала, поправляла. Мы даже ни разу не поругались. Ни разу! За целую неделю! Я поймала себя на мысли, что начинаю привыкать к его присутствию. Что не вздрагиваю, когда он садится рядом, не отодвигаюсь инстинктивно, когда его рука тянется к той же странице учебника. Что не сжимаю книгу так сильно, что белеют костяшки, когда он наклоняется, чтобы рассмотреть сложную схему энергетических меридианов. Его плечо иногда почти касалось моего, и в эти моменты я замечала, как пахнет его магия — горьковатым дымом и чем-то свежим, хвойным, вроде сосновой смолы на солнце. Запах, который въедался в память, который я потом чувствовала на своей одежде, на своих волосах.

В четверг вечером я вернулась в комнату, и Мира, оторвавшись от своего любовного романа в яркой, блестящей обложке, окинула меня долгим, изучающим, слишком проницательным взглядом.

— Ты расслабилась, — заметила она, прищурившись, как кот перед прыжком.

— С чего ты взяла? — Я скинула мантию на спинку стула и потянулась к чайнику, стараясь говорить ровно.

— Ты улыбаешься.

Я замерла с