— Тогда давайте начнем, — сказала Констанс, чувствуя, что отступать уже поздно.

Дженни не стала садиться, не взяла никого за руки, не зажгла дополнительных свечей, как, возможно, ожидали остальные. Она просто закрыла глаза и на мгновение замерла, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя, а не вокруг.

И в этот момент комната изменилась.

Сначала это было почти незаметно — легкое изменение воздуха, словно он стал плотнее, тяжелым, насыщенным чем-то, что невозможно было назвать. Затем холод начал подниматься от пола, медленно, но неумолимо, как если бы сама поверхность под ногами открывалась в глубину, в которую лучше не заглядывать.

Стэнхоуп чуть пошатнулся, его рука непроизвольно легла на край стола, пальцы сжались, как у человека, пытающегося удержать равновесие.

Томас сделал еще один шаг назад, его глаза расширились, и впервые за все время в них появился настоящий страх — не раздражение, не злость, а страх, почти животный, инстинктивный.

— Нет, — произнес он хрипло. — Нет, не так…

— Элизабет Эшфорд, — тихо сказала Дженни, не открывая глаз, — если вы слышите нас…

Ее голос был ровным, спокойным, лишенным любой настойчивости, и именно это делало его странным — он не звал, не требовал, а просто присутствовал.

Повисла пауза, но ничего не произошло.

Свечи горели ровно, не дрожа.

Комната оставалась неподвижной.

Но ощущение странности происходящего не исчезло, нереальность только усилилась.

И в какой-то момент Констанс поняла, что это не ожидание. Это и был ответ, пусть и не тот, на который она рассчитывала. И не от той, кого они звали.

Сначала пришел шум — далекий, глухой, как будто за стеной кто-то говорил слишком много и слишком быстро, чтобы разобрать слова. Затем этот шум стал ближе, разделился, и она услышала голоса — множество голосов, накладывающихся друг на друга, переплетающихся, не дающих ни одной мысли оформиться до конца.

Ее дыхание сбилось, пальцы сжались на краю стола, и она почувствовала, как поднимается волна даже не образов и не видений, а реальный ощущений.

Ощущений смерти.

Разной смерти.

Одновременной смерти.

Она не видела последние моменты этих людей — теперь Констанс их проживала.

По ее коже струился холод, который не был холодом воздуха, а абсолютным отсутствием жизни; тяжесть, которая не давила на тело, но прижимала к земле, была тяжестью могилы; растерянность, отчаяние, внезапное облегчение — все это обрушилось сразу, без предупреждения, не позволив даже попытаться выставить границы.

Стэнхоуп тихо выдохнул, его лицо побледнело, но он не отступил, лишь крепче сжал край стола, как будто это могло удержать его в реальности. Вероятно, он испытывал все то же самое, пусть и в меньшей мере, продиктованной отсутствием какого либо дара.

— Это… не она, — прошептала Констанс, и в ее голосе не было сомнения.

— Я знаю, — ответила Дженни, все еще с закрытыми глазами.

Шум усилился и стал ближе.

— Остановите это, — сказал Стэнхоуп, и в его голосе впервые прозвучали паничные нотки.

— Я пытаюсь, — ответила Дженни, и теперь и в ее голосе появилась напряженность. — Но они… не слушают…

Констанс закрыла глаза, принимая ту правду, которую осознала только что: дело не в Дженни и не в доме.

Дело в ней.

Она выпрямилась, с усилием, словно поднималась сквозь плотную воду, и произнесла, не повышая голоса, но с той уверенностью, которой раньше не знала:

— Замолчите.

И что-то изменилось.

Шум не исчез, но отступил, оставаясь поблизости, словно услышал и узнал этот молодой женский, еще живой голос.

Констанс вдохнула глубже.

— Я вас слышу, — сказала она, уже мягче. — Но сейчас не могу помочь.

Наступила тишина тишина. Не полная и не окончательная, но достаточная, чтобы снова почувствовать себя внутри собственного тела.

Девушка открыла глаза.

Комната оставалась на месте в своем первозданном, разве что более чистом виде. Свечи горели ровно.

Дженни смотрела на нее с тихим, почти благоговейным вниманием. Стэнхоуп тяжело дышал, но стоял прямо. Томас долго молчал, отводя взгляд.

— Это был не сеанс, — наконец сказала Дженни.

— Тогда что это было? — спросила Констанс.

— Это был ответ, — тихо произнесла она. — И не на тот вопрос, который вы задали.

Констанс медленно провела рукой по столу, чувствуя, как дрожь еще не до конца отпустила ее.

— Значит, мы не можем это контролировать, — сказала она.

— Пока нет, — ответила Дженни. — Но вы можете направлять, — добавила она, глядя прямо на Констанс. — Они вас слышат.

Томас тихо усмехнулся, но в этом звуке уже не было прежнего сопротивления.

— Прекрасно, — наконец подал голос он. — Значит, теперь ты не просто видишь смерть, а еще и разговариваешь с ней.

Стэнхоуп выпрямился, провел рукой по лицу, словно пытаясь вернуть себе привычное выражение.

— Тогда нам придется учиться, — сказал он.

Констанс подняла взгляд.

— Да, — ответила она. — Но не так.

И в этот момент она ясно поняла: они сделали только первый шаг и уже оказались гораздо дальше, чем рассчитывали.

Глава 25. Сон, но не отдых

После того, что произошло в комнате наверху, и когда все участники этих событий спустились вниз в надежде пережить увиденное, дом будто сам позволил им разойтись, впрочем не из милости, а из странной, почти равнодушной необходимости, как если бы пережитое было не событием, а лишь очередным движением в давно начавшемся процессе, которому нет ни начала, ни конца.

Стэнхоуп выглядел иначе, чем обычно. Его привычная уверенность не исчезла, но просто стала заметно тише, будто отступила на шаг, уступая место усталости, которую он, по всей видимости, не собирался признавать вслух. Когда он проводил Констанс по лестнице до коридора к хозяйской спальни, его голос оставался мягким, почти внимательным, и в этой мягкости не было прежней игры — лишь искреннее, хотя и сдержанное участие.

— Вам стоит отдохнуть, — сказал он, задержавшись у двери. — Сегодняшний вечер оказался более насыщенным, чем мы предполагали.

Констанс кивнула, не находя в себе сил для иронии.

— И вам, — ответила она.

Он чуть улыбнулся, но эта улыбка была скорее привычкой, чем отражением настроения.

— Я последую вашему совету, — произнес он, хотя было ясно, что отдых для него будет не более доступен, чем для нее.

Томас, все это время державшийся в стороне, не сказал ни слова. Он стоял в тени, и его присутствие ощущалось скорее как остаточное напряжение, чем как реальное участие. Когда Констанс на мгновение обернулась, чтобы посмотреть на него, он лишь покачал головой, словно предупреждая ее не задавать вопросов, и в следующую секунду исчез, растворившись в темноте коридора так бесшумно, что даже сквозняк не успел отреагировать.

Констанс осталась одна.

Путь до спальни показался