было на месте: свитер, который она собиралась надеть, если бы день пошёл по плану; блокнот с неразборчивыми заметками; маленькая косметичка; футболка с ярким принтом. Все её вещи, такие земные, что на глаза вдруг навернулись слёзы — не от горя, а от того, что это были вещи, той разбитой реальности. Где Павел был таким родным и близким где они вместе выбирали этот чемодан в магазине у метро, смеялись над тем, что он слишком яркий для «серьёзного путешествия», а потом решили: «Пусть будет яркий, чтобы его сразу видно было на ленте». Она тогда подумала: «С ним мы точно не потеряемся». И вот — потерялись. Не чемодан, нет. А всё остальное. Из-под кровати осторожно выглянула Муська, она мяукнула тихо, будто извиняясь, что вообще подаёт голос. Ева присела на корточки. — Ну что, беглянка? Тоже собираешься? Муська подошла, уткнулась лбом в ладонь. В аэропорту с ней, конечно, будет непросто: переноска, справки, очередь на регистрацию для животных, этот тревожный гул вокруг. Но оставить её здесь Ева не могла. Она, подхватила кошку на руки. Та не вырывалась, только дрогнула ушами, когда Ева прижала её к себе чуть крепче, чем обычно. — Мы справимся, — сказала она скорее себе, чем Муське. Нужно было возвращаться домой, в Москву. Стоит ли искать встречи с Павлом, зная всю предысторию или лучше не попадаться ему на глаза. Как он объяснит свои действия, вопросов много. Подумаю об этом, сидя в самолёте. Телефон на тумбочке тихо пиликнул. Ева взяла его — и на экране снова высветился купленный билет. Пора собираться. Строчки с маршрутом и временем вылета смотрели на неё с той самой холодной определённостью. Рядом — подтверждение перевозки драгоценной Муськи: номер брони, время, отметка «место под креслом». Всё оформлено. Точка поставлена. Когда Ева уже взялась за ручку чемодана и потянула его к двери, в коридоре послышались неторопливые шаги и знакомый запах ванили и корицы — сеньора Мартинес, Ева заметила, что она всегда пахла так, будто только что вышла из пекарни. Сеньора стояла в дверном проёме, в цветастом халате, с чашкой кофе в руках. Она не стала спрашивать «ты уезжаешь?», хотя всё и так было понятно. Вместо этого она просто кивнула на переноску и сказала по-испански, мягко и ровно:- Она будет скучать по солнцу, но с тобой ей будет лучше. Ева хотела ответить на испанском — за эти дни она выучила достаточно, чтобы объясниться в магазине или аптеке, но язык вдруг не слушался, и она сказала по-русски, надеясь, что интонация всё объяснит:- Спасибо вам. За всё. Ева, наконец, сделала шаг в коридор. Чемодан покатился по плитке с привычным поскрипыванием. Муська в переноске тихо мяукнула, будто тоже прощалась. Сидя в самолёте, Ева прощалась не только с Барселоной, но и в каком-то смысле с Павлом. Никакие обстоятельства не служили оправданием его поступку. А что, если бы её нашли слишком поздно? Мысль царапнула изнутри, и Ева невольно крепче прижала к себе переноску, где тихо посапывала Муська. Он перечёркнул всё, что создавалось как хрупкий мост: осторожные шаги навстречу друг другу, вечера, когда им было достаточно просто сидеть рядом, разговоры допоздна, в которых она наконец-то перестала бояться показаться слабой. И теперь этот мост будто осыпался в пустоту, оставив её на одном берегу, а его — на другом. За иллюминатором город уже рассыпался на квадратики улиц, на тонкие нити дорог, на пятна зелени и серые крыши. Барселона уплывала вниз, становясь плоской, игрушечной, будто открытка, которую кто-то небрежно бросил в стопку. Отсюда, с высоты, всё выглядело таким упорядоченным: вот аэропорт, вот набережная, вот те улицы, по которым они бродили, когда ещё верили, что у этого путешествия есть счастливый финал. В салоне мягко мигнул свет, стюардесса начала привычную речь, которую Ева почти не слышала. Мысли снова свернули к тому, что ждёт её в Москве: пустая квартира, звонки, на которые она пока не готова отвечать, люди, которые будут спрашивать: «Ну как там было?» — и ждать лёгкой, красивой истории вместо той, что получилась. Но сейчас был только полёт. Только гул двигателей, который ровно, настойчиво вытеснял из головы лишние голоса. Только город, который становился всё меньше, пока совсем не растворился в дымке. И только решение, которое она, сама того не заметив, уже приняла где-то между посадкой и взлётом: не искать встречи с Павлом. Не давать ему шанса объясниться — все и так понятно.

Глава 16

В аэропорту Еву встретила подруга, которая в меру была посвящена в происходящие с Евой события. Она знала про Михаила лишь то, что он является отцом ребёнка: роман был ярким, но недолговечным. А Павел, давний ухажёр, у которого появилась возможность наконец-то проявить себя.

Ева устало улыбнулась, но взгляд её невольно скользнул к Эсмиральде, и на душе сразу стало чуть теплее. В Эсми, так сокращённо она её называла, всегда было что-то такое, от чего мир будто вспыхивал новыми красками. Она и сейчас будто принесла с собой вихрь: ярко-красный шарф развевался, даже пока она стояла на месте, в глазах плясали бесовские огоньки, а каждое движение было отточенным, как в сцене из спектакля, — даром, что когда-то она всерьёз играла в театре. Когда-то Эсми, грезила о большой сцене: часами репетировала монологи, доводила до совершенства каждый жест, каждую интонацию. На подмостках она преображалась — могла быть и трагической героиней, и дерзкой соблазнительницей, и беззащитной девочкой; зал замирал, когда она выходила на сцену. Говорили, что у неё редкий дар: она не просто играла роль, а проживала её до самого дна, выплёскивая на сцену всю страсть своей натуры. Но потом театр как-то незаметно отошёл на второй план — жизнь подкинула другие сюжеты, не менее драматичные. Впрочем, актёрская закалка осталась: Эсмиральда, по-прежнему умела одним взглядом остановить поток чужих слов, а одной фразой — рассмешить даже того, кто уже и забыл, как это — смеяться от души.

— Ну что, беглянка, вернулась в наши широты? — произнесла она с той самой интонацией, какой когда-то произносила со сцены эффектные реплики, и тут же обняла Еву так крепко, будто хотела разом забрать у неё всю усталость. Подруга будто заполнила собой всё пространство вокруг: её голос звучал чуть громче, чем нужно, смех вырывался неожиданно и заразительно, а в каждом слове чувствовалась та самая увлечённость жизнью, которой так не