— Ну с ним ты добровольно, а вот я тебе, Олька, всё равно выбора не оставлю.

— Тогда я заявлю на тебя! Я посажу тебя! Я ему всё расскажу! — она почти кричит, вставая из-за стола.

— И потеряешь. Но я-то всё равно останусь. Отмажусь, а потом все равно приду. Но нежным уже не буду.

— Нежным? Это когда это ты нежным стал?

— Ну разозли меня как — нибудь и узнаешь, — пожимаю плечами. — Пойдём спать, Оль, мне завтра вставать рано.

— Но тебе тут не ночлежка! И у меня кровать маленькая! — она складывает руки на груди, её глаза горят.

— Понял, завтра куплю побольше, — ухмыляюсь я, подхватывая её за талию и таща к кровати, несмотря на её протесты.

Она моя. И никакие слова, никакие Альберты этого не изменят.

Глава 38

Я сижу на диване, уткнувшись в «Фауста», в своей любимой пижаме — мягкой, с выцветшими героями любимого мультика, которая пахнет домом и маминым стиральным порошком.

Книга раскрыта на коленях, но слова плывут перед глазами, не цепляют.

Я пытаюсь понять дьявольскую сущность Рустама, его власть надо мной, но всё, что вижу, — его ухмылку, его шрам, его руки, которые до сих пор жгут кожу, даже через недели. Телефон вибрирует, и я вздрагиваю, сердце делает лишний удар, как будто это он. Но нет, это Аня.

— Привет, Олечка, ты получила моё приглашение на спектакль? — её голос звонкий, полный энтузиазма, как всегда, когда она решает, что знает, как мне жить. Похоже, её не остановить в идее найти мне мужа. Ей, наверное, не нравится, что я теперь живу одна.

Я-то к одиночеству отношусь нормально — мне уютно в своей маленькой квартире, с книгами, птичками под потолком и тишиной, которая не давит. Но все вокруг уверены, что мне плохо. И не важно, что говорю я сама. Людям вообще кажется, что они знают лучше, что мне нужно. Всем людям.

— Получила, Ань, я обязательно приду, — вру я, и голос звучит так нагло, что щёки горят от стыда. — Вот платье сижу выбираю.

На самом деле я в пижаме, с растрёпанными волосами, и даже не думаю о спектакле. Я пытаюсь утонуть в Гёте, чтобы вытеснить Рустама из головы, но он всё ещё там, как заноза, которую не вытащить.

— Ну отлично, я тебя очень жду, — отвечает Аня, и я знаю, что она тоже врёт. Как только она выйдет на сцену, погрузится в овации и свет софитов, вряд ли вспомнит о маленькой сестре, которая так и не появится на её спектакле. Я улыбаюсь, но улыбка выходит горькой. Мы прощаемся, и я кладу телефон на стол, чувствуя, как одиночество обволакивает меня, как тёплый плед, но с привкусом тоски.

Звонок в дверь разрывает тишину, и меня пробирает до нутра — холодная волна страха и предательского ожидания.

Врать себе можно сколько угодно, но я жду, когда Рустам объявится снова. С каждым днём уверенности в этом всё меньше, и его слова о принуждении, об отсутствии выбора, начинают казаться бравадой, пустым звуком. Может, он устал?

Может, Люда или кто-то ещё занял моё место? Эта мысль должна радовать, но вместо этого она режет, как нож, оставляя пустоту. Я встаю, босые ноги касаются холодного паркета, и иду к двери, сердце колотится так, что кажется, его слышно в подъезде. Заглядываю в глазок, задерживая дыхание.

Альберт. В тёмном пальто, которое облегает его мускулистые плечи, с лёгкой сединой в висках и этой его тёплой, чуть насмешливой улыбкой. Я закрываю глаза, выдыхая, чувствуя, как внутри всё сжимается от вины.

После того случая с Рустамом я старательно его избегаю. Отвечаю на звонки редко, сухо, постоянно делаю вид, что занята учебой или работой в библиотеке.

Часть времени я правда утопаю в книгах и лекциях, но в остальное… я не знаю, как смотреть ему в глаза после того, что вытворяла с Рустамом. Как объяснить, что я позволила другому человеку сломать меня, растоптать, а потом ещё и наслаждалась этим?

Я так надеялась, что Альберт плюнет на странную библиотекаршу, решит, что я обиделась, или просто найдёт кого-то лучше. Но вместо этого он осаждает меня букетами роз, коробками с булочками, записками, которые пахнут его парфюмом и заботой. И вот, спустя две недели, он здесь, стоит у моей двери, и я чувствую себя пойманной.

Жду минут пять, прижавшись к двери, надеясь, что он уйдёт, если не отвечу.

Мои пальцы теребят край пижамы, сердце стучит, как будто хочет вырваться. Но он не уходит. Его голос, мягкий, но с лёгкой насмешкой, проникает сквозь дверь:

— Оль, я знаю, что ты дома. Если не откроешь, придётся вызывать МЧС.

Я улыбаюсь, несмотря на себя, и чувствую, как напряжение чуть отпускает. — Тогда тебе придётся признаться, для чего ты вызывал МЧС, а у тебя карьера, не нужны лишние слухи, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но он дрожит, выдавая меня.

— Я так и думал, что ты обиделась тогда, — его голос становится серьёзнее, но всё ещё тёплым. — Прости меня, Оль. Я действительно поступил некрасиво. Ты права, моей карьере это может навредить. Но совсем скоро я получу новую должность, и тогда не только смогу безнаказанно вызывать полицию и МЧС, но и оформить многожёнство.

Я хохочу, не сдержавшись, и чувствую, как щёки теплеют. Подлец, конечно, но умеет поднять настроение, разрядить воздух, как никто другой. Его слова — лёгкие, но в них есть что-то, что заставляет меня чувствовать себя живой, нужной. Я открываю дверь, и он стоит там, в своём пальто, с коробкой в руках, пахнущей свежей выпечкой. Его глаза блестят, и я вижу в них не только заботу, но и что-то ещё — надежду, которую я боюсь оправдать.

— Заходи, — говорю я, отступая, и чувствую, как его присутствие заполняет квартиру, как тёплый свет в холодный вечер. Но где-то в глубине, в самом тёмном уголке, я всё ещё жду другого. Того, кто не будет просить разрешения войти. Того, кто просто возьмёт. И от этой мысли мне становится стыдно перед Альбертом, перед собой, перед всем, что я пытаюсь построить.

Глава 39

Я открываю дверь, и Альберт замирает на пороге, его брови приподнимаются в лёгком удивлении. Его пальто чуть распахнуто, подчёркивая широкие плечи, и в свете тусклой лампы подъезда он выглядит как герой старого фильма — мужественный, с этой его сединой в висках и тёплой, чуть насмешливой