— Что это значит? — мой голос становится тише, опаснее. — Говори.

Он облизывает пересохшие, потрескавшиеся губы, его глаза мечутся по комнате, как у загнанного в угол зверя, ищущего выход.

В нём, в этой его пугливой, животной манере, есть что-то такое, что заставляет мой скепсис дать трещину. Я сама знала клетки. Я знала, как выглядит страх, вбитый в подкорку. И мысль о других жертвах… она задевает во мне что-то глубокое, тёмное и знакомое.

Я наклоняюсь ближе, так что наше дыхание почти смешивается. Пальцы крепче сжимают рукоять ножа.

— Ответь мне, — говорю я, и в голосе нет места для колебаний. — Какие жертвы?

— Эдвард… он заманивает сюда женщин, — начинает он, и слова льются сейчас быстрее, будто прорвало плотину. — Всегда одна и та же история. Он находит их в городе, одиноких, без связей. Привозит сюда под видом гувернантки. Для… для несуществующего ребёнка. Потом уговаривает остаться, выполнять работу по дому. А когда они ему надоедают… когда они начинают задавать вопросы, или просто когда… — он снова вздрагивает, и его тело напрягается против верёвок. — Он избавляется от них.

По моей спине пробегает ледяной, скребущий холодок. Я мотаю головой, пытаясь отмахнуться от этой истории, назвать её бредом сумасшедшего, галлюцинацией запертого в четырёх стенах разума.

— Ты лжёшь, — говорю я, но в моём голосе уже нет прежней уверенности. — Я видела её. Адель. Я видела её из окна.

Он сглатывает, и движение его кадыка заставляет лезвие ножа слегка дрогнуть.

— Она мертва, — говорит он тихо, и в его голосе нет злорадства, только усталая, бесконечная печаль.

У меня перехватывает горло. Воздух не проходит.

— Ты ошибаешься, — выдыхаю я, но это уже не отрицание, а мольба.

— Она умерла много лет назад, — его голос звучит плоско, как приговор. — Её тело… оно в комнате. В той, что всегда заперта с тех пор, как ты приехала. Ключ… ключ у меня в кармане. Проверь сама. Увидишь.

Внутри у меня всё обрушивается. Страх, холодный и липкий, заползает в каждую клетку. Мне нужно бежать. Схватить сумку, выбежать из этого дома и больше никогда не оглядываться. Но меня парализует. Не страх теперь. Любопытство. Тёмное, больное, неудержимое любопытство. И что-то ещё — призрак той маленькой девочки с белокурыми кудрями, которая так и не помахала мне в ответ.

Я видела её. И миссис Фэрфакс… миссис Фэрфакс говорила о ней. Но что, если эта женщина исчезла не просто так? Что, если она не увезла Адель на материк лечиться? Что, если человек, которого я держу привязанным к кровати, говорит правду, и я следующая в его списке? Рочестер способен на многое — на отравление ради денег, на ложь ради власти. Почему бы не на убийство ради… чистого, неразбавленного зла? Ради развлечения? Ради того, чтобы стереть ещё одну никому не нужную жизнь с лица земли?

Игнорируя голос благоразумия, который кричит где-то на задворках сознания, я лезу рукой в карман его брюк. Ткань грубая, пропахшая потом и землёй. Мои пальцы нащупывают холодный металл. Я вытаскиваю длинный, старомодный ключ с замысловатым узором.

— Дальше по коридору, — говорит он с придыханием, его глаза горят лихорадочным блеском. — Последняя дверь в конце. Налево.

Собрав всё своё мужество, которое сейчас кажется тонким, как паутина, я отступаю от кровати, всё ещё сжимая нож так, что костяшки белеют.

— Если это ловушка… — начинаю я, но голос срывается.

— Это не ловушка, — он говорит просто. — Это правда.

Я киваю, коротко, резко, и выхожу из комнаты. Коридор за дверью кажется вдвое длиннее, чем раньше. Мои босые ноги шлёпают по холодному мрамору, и каждый стук отдаётся в тишине пустого дома зловещим эхом. Доски под паркетом скрипят, словно предупреждая, шепча, что этому неопрятному, безумному незнакомцу нельзя доверять ни на секунду.

Но я иду. Потому что я должна знать.

Я добираюсь до конца коридора. Тяжело дышу, и в груди колотится сердце, готовое вырваться наружу. Последняя дверь слева. Массивная, тёмного дерева, с тяжёлой железной ручкой. Зачем я это делаю? Зачем веду это расследование, когда каждая клетка моего тела кричит, чтобы я бежала?

Потому что если есть хоть малейший шанс, что Рочестер причинил боль этой девочке… Если он способен на такое…

У меня снова перехватывает горло. Я стучу. Один раз. Тихо.

— Адель?

Тишина. Густая, плотная, как вата, давит на барабанные перепонки.

— Адель? — я стучу громче.

Ответа нет. И это отсутствие ответа говорит само за себя. В комнате либо никого нет, либо тот, кто там есть, не может ответить. Но я не чувствую запаха. Ничего, кроме старой пыли и затхлости.

Я вставляю ключ в замок. Металл скрежещет, звук такой громкий в тишине, что я вздрагиваю. Часть меня всё ещё надеется, что это ловушка. Что дверь не откроется, или за ней окажется пустота. Но ключ поворачивается. Медленно, с сопротивлением.

Я толкаю дверь. Петли издают протяжный, жалобный скрип, будто протестуя против вторжения. Дверь отворяется, и в комнату врывается поток спёртого, мёртвого воздуха.

И меня накрывает волной.

Запах. Не резкий, не как от разложения, а приторный, сладковатый, смешанный с пылью, штукатуркой и чем-то химическим, вроде формалина. Воздух тяжёлый, его трудно вдыхать.

Я переступаю порог. Внутри — детская спальня. Пастельно-розовые стены. Огромный, прекрасно сделанный кукольный домик в углу. Стены покрыты семейными фотографиями в золочёных рамах. И в дальнем левом углу, у окна, затянутого тюлевой занавеской, стоит кровать с балдахином. На подушках в беспорядке лежат плюшевые мишки и зайцы, покрытые толстым слоем пыли.

А в правом углу, в тени, где свет от окна едва достигает, сидит она.

Маленькая светловолосая девочка. В белом кружевном платье. С голубыми лентами, вплетёнными в её золотистые кудри. Она сидит на стуле с высокой спинкой, сложив руки на коленях, смотря прямо перед собой, в пустоту.

— Адель? — шепчу я, и моё сердце сжимается так больно, что я чуть не падаю.

Она не оборачивается. Не двигается. Не моргает. Она просто сидит. Неподвижная. Совершенно неподвижная.

Тишина в комнате сгущается, становится осязаемой, давящей. Единственный звук — моё собственное прерывистое, хриплое дыхание.

Пульс бьётся в висках с такой силой, что я слышу его в ушах, чувствую его в кончиках пальцев. Может, это манекен. Огромная, невероятно реалистичная кукла. Но нет… нет, она слишком похожа на живую. Слишком детально проработана.

Я