– Знаю, – Потап прижимает медвежонка к груди, чувствует, как маленькое сердечко колотится где-то под шерстью, и сам не замечает, как по щеке течет слеза. – Мой малыш.

Алиса чувствует, как её ноги подкашиваются, и она опускается на пол, прямо на ковёр. Слёзы текут по щекам – от облегчения, от счастья, от того, что страх оказался ложным. Она смеётся сквозь слёзы и тянет руки к медвежонку.

– Дай сюда. Дай его мне.

Медвежонок тычется носом в его шею, урчит, и Потап закрывает глаза, запоминая этот момент – запах сына, его тепло, его доверие. Через минуту малыш снова станет человеком – розовощёким, пухлым, и потянет ручки к матери.

Потап осторожно передаёт ей малыша, и она прижимает его к груди. Алиса берёт его, целует в макушку в мягкое ухо, в крошечную лапку.

– Ах ты мой… – шепчет она. – Ах ты мой медвежонок.

Она улыбается, переводит взгляд на сына, потом снова на него, и в её глазах – не прежний страх, не недоверие, а что-то новое, хрупкое, похожее на надежду.

Потап подходит, обнимает их обоих, и они стоят так, втроём, в комнате, где пахнет яблонями и счастьем.

– Ты меня напугал, – Алиса смотрит на него, и в её глазах – нежность и укор. – Я думала, что-то случилось.

– Случилось, – он проводит пальцем по щеке сына. – Случилось чудо.

Поздно вечером, когда сын спит в своей кроватке, они лежат в постели. Потап обнимает её со спины, утыкается носом в её лисью макушку, в рыжие волосы, пахнущие ромашкой и мёдом. Он гладит её живот – снова округлившийся, снова хранящий в себе новую жизнь, – и шепчет:

– Спасибо, что дала шанс.

Алиса не отвечает сразу. Она берёт его руку, лежащую на её животе, сжимает пальцы.

– Ещё один – и убью, – говорит она, и в её голосе – улыбка и сталь одновременно.

Потап усмехается. Он знает, что она не шутит. И от этого почему-то становится ещё теплее.

За окном шумят яблони, где-то лает собака, и месяц светит в щель между занавесками. Он дома. С теми, кто любит. С теми, кто ждёт. И это не конец – это начало.