вниз по лестнице вприпрыжку. Но я чувствую страх и не совсем понимаю почему. Может быть, это потому, что жизнь, к которой я возвращаюсь домой, совсем не та, которую я оставила позади.

Я беременна. Моя мастерская закрыта уже две недели. Дженни, наверное, с ума сходит от любопытства, где я. Мне нужно многое объяснить, придумать оправдания, привести жизнь в порядок.

Но я уже делала это раньше. Поднималась с колен и двигалась дальше.

Я могу сделать это снова. Это ничто по сравнению с потерей отца. Ничто по сравнению с попытками жить дальше, когда ты делишь жизнь с кем-то ещё.

— Пойдём. — Я прохожу мимо Цезаря, мимо Марко и Брайса, когда они выходят из дверного проёма. И тут я слышу позади себя его голос, зовущий меня по имени.

— Бриджит.

Я не должна останавливаться. Я должна продолжать идти, не обращая на него внимания. Он отпускает меня, и я ему ничего не должна. Но по какой-то причине я замедляю шаг и оглядываюсь. Он смотрит на меня с той же тоской, которая, как мне показалось, мелькнула в его глазах мгновение назад.

Он с трудом сглатывает.

— Если ты когда-нибудь передумаешь… если ты когда-нибудь решишь, что хочешь попробовать… я не знаю, как скоро изменится моё семейное положение, но мы могли бы что-нибудь придумать…

— Я не передумаю. — Я перебиваю его, прежде чем он успевает закончить. Нет смысла это обсуждать. Я не могу позволить себе думать о том, что могло бы быть, если бы мы встретились при других обстоятельствах, если бы он был другим мужчиной, а я другой женщиной. И я никогда не собиралась быть его девушкой на стороне, я никогда не стала бы ею ни для кого. Всё, что могло быть между нами, закончилось.

Цезарь кивает, выражение его лица снова становится непроницаемым.

— Береги себя, Бриджит. Позаботься о нашем ребёнке.

— Я так и сделаю, — быстро говорю я, прикусывая губу, прежде чем успеваю сказать что-то ещё, а затем поворачиваюсь к нему спиной и ухожу, слыша за спиной шаги Марко и Брайса.

Поездка на лифте кажется бесконечной, тишину нарушает лишь тихий гул механизмов. Я вижу Марко и Брайса краем глаза, но они ничего не говорят, и я им за это благодарна. Не думаю, что сейчас я смогла бы поддержать светскую беседу.

Они ведут меня к элегантному чёрному внедорожнику, и Брайс бросает мою сумку на заднее сиденье. Я чувствую, как сжимается мой желудок, когда Марко открывает для меня дверь. Садясь в машину, я надеюсь, что Цезарь меня не обманет, и меня не увезут в какое-то другое место, где он будет держать меня в плену, или, что ещё хуже, куда-то, где мне будут угрожать, чтобы заставить подчиниться.

На мгновение я задумываюсь о том, чтобы просто сбежать. Но у меня нет денег, а дорога домой такая долгая, что у меня ноги подкашиваются от одной мысли об этом.

У меня не так много вариантов. Либо я попытаюсь убежать и пойду домой пешком, либо сяду в машину и буду надеяться, что Цезарь меня подвезёт, либо вернусь в здание.

Последний вариант отпадает. Я делаю глубокий вдох и сажусь во внедорожник.

Он просторный и прохладный, пахнет свежей кожей. Я пристёгиваюсь, и у меня сжимается сердце, когда Марко садится за руль и заводит машину, а Брайс присоединяется к нему на пассажирском сиденье. Никто не спрашивает у меня адрес, должно быть, Цезарь дал Марко все необходимые указания. Или меня обманом заставили сесть в эту машину.

Внедорожник выезжает из гаража, и я пытаюсь дышать, хотя от волнения у меня перехватывает горло. Я не успокоюсь, пока не доберусь до дома, и даже тогда, я уверена, пройдёт несколько дней, прежде чем я снова почувствую себя в безопасности. Может, и больше.

Пока мы едем, Марко и Брайс молчат. Через некоторое время Брайс включает радио на одной из топовых радиостанций, и Марко бросает на него взгляд, но не выключает его. Мы приближаемся к окраине города, когда я слышу, как Брайс вздыхает, и вижу, как он наклоняется вперёд, пристально глядя в боковое зеркало.

— Кажется, у нас компания, — говорит он, понижая голос и глядя на Марко. — Не очень хорошо выглядит.

Я поворачиваюсь на сиденье, чтобы посмотреть в заднее окно, и у меня сводит желудок. За нами едут два чёрных внедорожника, они агрессивно лавируют между другими машинами, чтобы не отставать от нас, как я понимаю после секундного замешательства. Я вижу, как один из них поравнялся с нами, и замечаю внутри тёмные фигуры мужчин, их лица скрыты тонированными стёклами.

У меня в горле начинает бешено колотиться сердце. Я не очень-то верила Цезарю, когда он говорил, что кто-то может причинить мне вред. Я думала, он блефует, пытается меня напугать, заставить думать, что он мне нужен. Но теперь, видя фигуры мужчин в машине рядом с нами, слыша гудки проезжающих машин, когда другой внедорожник подъезжает ближе, я чувствую, как по телу разливается тошнотворный холод.

— Держись, — мрачно говорит Марко, и внезапно мы начинаем ускоряться, двигатель ревёт, а он жмёт на газ. Внедорожники легко догоняют нас, и я с нарастающим ужасом понимаю, что это не совпадение. Кто-то преследует нас. Кто-то хочет нас остановить.

— Кто они? — Спрашиваю я дрожащим от страха голосом.

— Не знаю, — резко отвечает Брайс, доставая пистолет из-за спины, когда Марко, резко поворачивает. Мы находимся в более бедной части города, в нескольких милях от моего дома и далеко от оживлённого центра Майами. Когда Марко сворачивает на другую улицу, машин становится всё меньше, пока не остаются только мы и две машины, которые нас преследуют. — Но это не люди Цезаря, могу тебе сказать.

Внедорожник, который ехал рядом с нами, снова подъезжает и теперь едет по встречной полосе в переулке, чтобы не отставать от нас. Внезапно он сворачивает и врезается в нашу машину с пронзительным скрежетом металла о металл. Меня отбрасывает на дверь, ремень безопасности врезается в грудь, пока Марко пытается удержать нас на дороге. Меня пронзает боль, а за ней быстро следует страх.

Ребёнок. О боже, мой ребёнок.

— Вызови подкрепление, — кричит Марко Брайсу, но прежде чем тот успевает ответить, лобовое стекло взрывается, осыпая нас осколками. На груди Брайса расплывается кровавое пятно, и он падает вперёд, выронив пистолет.

Я не могу сдержать крик, который срывается с моих губ, — высокий и испуганный. В ушах звенит, а в воздухе пахнет кровью: густой медный запах, который я чувствую на языке. Кажется, что