каждой лекции по профессиональной этике, каждому правилу, которое я вбивала себе в голову последние три года. Но это было правдой, уродливой и одновременно прекрасной. Я, Эйра Тайл, лучшая студентка-целительница с ледяным сердцем, гроза безалаберных первокурсников и мастер язвительных отказов, только что призналась себе в том, в чем боялась признаться даже под пытками «сывороткой правды».

Лайам ap'Шайн мне нравился.

Нравился настолько, что я готова была тащить его за шкирку через дебри целительской науки, через кровавые полевые испытания, через трясину Мертвых Топей и дальше, хоть в преисподнюю — только бы он смотрел на меня. Только бы он был рядом.

Я открыла глаза, и мир вокруг снова обрел четкость. Расправив плечи и одернув мантию, я с силой оттолкнулась от ниши и быстрым, чеканным шагом направилась в библиотеку. Стук моих каблуков эхом разносился под сводчатыми потолками, как барабанная дробь перед битвой. Времени на самокопание и девичьи терзания больше не существовало. Времени на трусость — тоже. У меня был самоуверенный боевой маг, который совершенно не умел лечить и который находился в полутора шагах от того, чтобы развалить всё мое будущее. У меня было полторы недели, чтобы сделать из этого неандертальца с даром разрушения приличного полевого медика. А потом — Мертвые Топи. Гнилая вода, плотоядные растения, твари из разломов и он. Рядом. Плечом к плечу. В хтонь и обратно.

От одной этой мысли мне хотелось одновременно запрокинуть голову и запеть во весь голос что-нибудь победное, и тут же сбежать на край света, где нет этих пронзительных синих глаз. Но бежать я больше не собиралась. Ни за что. В моем арсенале были знания, упрямство и нерастраченная нежность, замаскированная под сарказм. И этого должно хватить. Потому что теперь, когда ставки взлетели до небес, проигрыш не принимался.

Глава 26

Я нашла его в библиотеке.

Это вышло случайно — я и не думала, что он там окажется. Просто шла мимо, возвращаясь из деканата, и что-то дернуло меня заглянуть внутрь. Библиотека в этот час обычно пустовала: обеденное время, все нормальные студенты либо в столовой, либо дремлют по углам, пока есть возможность. Но я толкнула тяжелую дубовую дверь, вошла в прохладный полумрак книжного зала — и замерла на пороге, забыв, как дышать.

Он сидел за дальним столом, у окна.

Свет падал косо, пробиваясь сквозь высокие стрельчатые витражи, и в этом свете кружилась пыль — золотая, медленная, почти сонная. Лайам ap'Шайн — тот самый Лайам ap'Шайн, который две недели назад на лекции магистра Тиррела встал и при всех заявил, что теория энергетических потоков — это «скучная тягомотина, придуманная кабинетными червями, которые ни разу не держали в руках боевого жезла», — сидел, подперев голову рукой, и читал учебник по целительству. Не просто листал. Не проглядывал вполглаза, мечтая сбежать. Он читал. Вдумчиво. Сосредоточенно. Брови сведены к переносице, губы шевелятся — он повторял про себя классификацию ран. Классификацию! Ран!

Я приросла к месту.

Перед ним лежала раскрытая тетрадь, и с моего места было отлично видно, что она исписана на добрую половину. Аккуратный — нет, не просто аккуратный, а почти каллиграфический почерк, которого я у него никогда не видела. На лекциях Лайам обычно либо рисовал в углу листа схематичных человечков, пронзенных мечами, либо вовсе спал, уронив голову на скрещенные руки. А тут — ровные строчки, формулы, подзаголовки, подчеркнутые ключевые термины. И на полях, в свободном пространстве между текстом и краем листа, — маленькие, но поразительно детальные рисунки. Он зарисовывал стадии заживления тканей. Грануляция. Эпителизация. Рубцевание. Каждый этап был подписан крошечными буквами, и рядом — схемы расположения магических потоков при разных видах повреждений.

Рисовал. Сам. Без принуждения. Без угрозы отчисления. Без моего напоминания. Просто сидел и рисовал.

У меня внутри что-то перевернулось. Теплое. Горячее. Острое. Как будто в груди распустился бутон, колючий и сладкий одновременно. Я смотрела на него — на его склоненную голову, на упрямый завиток волос, упавший на лоб, на то, как он покусывает кончик пера, обдумывая следующую запись, — и чувствовала, как к горлу подступает совершенно неуместная, совершенно непрофессиональная, совершенно невозможная нежность. Вот так, значит. Вот так ты готовишься. Пока никто не видит. Пока нет благодарной публики. Пока нет меня, стоящей над душой с планшетом и ехидными комментариями. Ты просто берешь — и делаешь. Сам.

Я шагнула вперед, и половица под ногой предательски скрипнула. Старое дерево, рассохшееся за сотни лет, — и надо же было именно этой доске, именно сейчас, именно под моей ногой издать этот мерзкий, пронзительный звук, похожий на вскрик.

Лайам поднял голову.

Наши глаза встретились, и время на секунду остановилось. У него были серые глаза — я знала это, конечно, знала, мы же виделись каждый день, мы же вместе учились, вместе тренировались, вместе спорили до хрипоты. Но сейчас, в этом освещении, в этой тишине, они показались мне совсем другими. Глубокими, как озерная вода перед грозой. И в них мелькнуло что-то такое, отчего у меня внутри потеплело с новой силой, разливаясь по всему телу — от макушки до кончиков пальцев.

Радость.

Искренняя. Не наигранная. Не вежливая. Не та, которую изображают, когда в аудиторию входит надоедливый преподаватель. А настоящая, живая, почти детская радость от того, что он меня увидел.

— Ты сдала, — сказал он.

И это был не вопрос. Утверждение. Уверенное, твердое, как будто он никогда в жизни и не сомневался.

Я моргнула. Откуда он знает? Я же еще ничего не сказала. Я только вошла — и уже с порога улыбаюсь, да, это правда, я чувствовала эту дурацкую улыбку на своем лице, но мало ли почему я могу улыбаться? Может, мне просто хорошая погода нравится? Или я рада его видеть? (Последнюю мысль я отогнала пинком.) Но он знал. Он просто знал.

— Сдала, — подтвердила я, пересекая библиотеку и опускаясь на стул напротив него. Стул был жесткий, с прямой деревянной спинкой, и сидеть на нем после целого дня беготни было сущим наказанием, но я даже не заметила неудобства. — Доступ к экзамену получен. Комиссия подписала. Можешь меня поздравить.

— Поздравляю. — Он улыбнулся, и улыбка была теплой, почти нежной, озаряющей все его лицо — острые скулы, твердую линию подбородка, эти невозможные глаза. — Я знал, что ты справишься. Ты же у нас самая умная.

— Не подлизывайся, — я отмахнулась, изображая суровость, но щеки предательски потеплели. Я почувствовала, как к ним приливает кровь, как розовеет кожа, и мысленно выругалась. Ну почему,