положением, своим кланом, своей жизнью... Из-за чего? Из-за прихоти?

Его слова упали, как камни, на мои плечи. Да, я не ждала благодарности, но почему-то в глубине души надеялась на... что? На понимание? На слабую тень признательности? Глупая, наивная дура.

Я отвернулась, чтобы он не увидел, как подступили к глазам предательские слезы обиды, и сделала вид, что с огромным интересом разглядываю трещину на противоположной стене. Нет, плакать я не стану, пусть болтает что хочет. Мне известно, я стала свидетелем того, что я сделала все правильно.

Вечер окончательно вступил в свои права. Холод в хижине стал звенящим, костер прогорал, и тепла от него почти не оставалось. Мы вновь оделись в сухое, но одежда приносила мало тепла. Я сидела, сжавшись в комок, пытаясь сохранить остатки достоинства и не дрожать, а еще тщетно пыталась не думать о его обидных фразах.

Яо Веймин первым нарушил тишину.

— Ложись спать. Ночь будет холодной.

Я обернулась, не понимая. Он указал взглядом на единственный в хижине объект, отдаленно напоминающий топчан. Топчан, конечно, это сильно сказано. Обычные, грубые доски, сколоченные в прямоугольник и застеленные старой тканью.

— Он один. И у нас один плащ, который можно использовать как одеяло. — Он помедлил, и в его голосе впервые за вечер прозвучала легкая, едва уловимая неловкость. — Чтобы не замерзнуть насмерть, нам придется лечь рядом и делить его. Другого выхода нет.

Мое сердце совершило прыжок куда-то в горло. Лечь? Рядом? С ним?

— Я могу не спать, — попыталась я возразить, чувствуя, как горит все лицо.— Посижу у огня.

— Шэнь Улан, избавь меня от своей стеснительности, — потер генерал переносицу. — Костер не будет гореть ночью. Если ты не заметила, то я тоже измотан. Еще одна бессонная ночь не поможет мне вывести тебя в Цянь, — парировал он безжалостно. — Это не предложение, это необходимость. Если ляжем рядом, нам обоим будет теплее.

Пришлось соглашаться, да и спорить не возникало желания.

Процесс укладывания сопровождался напряженным молчанием и максимально возможной дистанцией. Мы улеглись спиной друг к другу, как два ощетинившихся кота, стараясь занять как можно меньше места и ни единым сантиметром не соприкоснуться. Широкий плащ прикрывал нас обоих, но между нашими спинами зияла пропасть.

Я лежала, затаив дыхание, прислушиваясь к каждому шороху, к его ровному, глубокому дыханию за своей спиной. В полной тишине, нарушаемой лишь треском догорающих углей, до меня донеслись его слова, тихие и раздраженные:

— И шевелись меньше. А то свалишь нас обоих с этого убожества.

Сейчас в голосе не ощущалась злоба, скорее устала обреченность. И почему-то именно это заставило краешек моих губ дрогнуть в самой первой за этот долгий день улыбке.

Лежать рядом с генералом, чувствовать тепло его спины через тонкую ткань, осознавать всю нелепость и неизбежность этой близости было пыткой. Спать моментально расхотелось.

— Я задержалась дольше, чем планировала, — проговорила я вслух, больше для себя, чем для него. — Матушка будет волноваться.

Я просто выдавала свои мысли, не ожидая ответа, но неожиданно Яо Веймин отреагировал:

— Надеюсь, ты не сказала ей, куда отправляешься на самом деле? Не стоило тревожить госпожу Хэ понапрасну. Твоя мать ведь долго болела.

— Нет, конечно, — поспешно ответила я. — Я сказала, что еду с инспекцией в дальние лавки. Что возникли проблемы с поставщиками.

Было приятно, что он помнил о беде, которая настигла наше семейство.

Он тихо хмыкнул, наступила короткая пауза, и я, поддавшись внезапному порыву, да и его благодушному настроению, задала вопрос, который вертелся у меня на языке:

— А о вас... о вас будет кто-то волноваться? Кто-то почувствует вашу потерю?

Молчание затянулось. Я уже пожалела о своей несдержанности, когда он наконец высказался.

— Юнлун. Только он один. Его мир рухнет, если я не вернусь. Брат Юншэн... у императора свои битвы, ему не до маленького братца. А этот мальчик... у него никого, кроме меня. Ради него я и возвращаюсь каждый раз.

В его словах не было самосожаления, лишь простая, суровая констатация факта. И в этой простоте было столько щемящей грусти, что у меня сжалось сердце.

— Я тоже волновалась, — вырвалось у меня шепотом, прежде чем я успела подумать. — Когда вы уехали.

Тишина снова сгустилась, но на этот раз она была иной — напряженной и звенящей.

Я почувствовала, как он поворачивается ко мне. Его рука легла на мое плечо, мягко, но неумолимо разворачивая меня к себе. В полумраке я едва различала черты его лица, но ощущала на себе тяжесть его взгляда.

— Волновалась? Так непохоже на тебя, Шэнь Улан. Тогда ответь мне сейчас, при свете звезд и без лукавства, — его голос был низким и густым, как мед. — Есть ли в тебе ко мне хоть капля тех чувств, о которых я спрашивал прежде?

Я застыла.

Он и не ведал, сколько раз я сама задавала себе этот вопрос. Но в моем разуме слишком много понамешано. Все сливается в дикое варево: мой ужас, моя память из прошлой жизни, мои новые деяния и мысли.

— Я... я не разобралась еще, — прошептала я, пытаясь найти опору в тонущем мире. — Я не понимаю...

— Тогда зачем? — он не отпускал меня, его пальцы слегка сжали мое плечо. — Зачем ты приехала? Зачем рисковала всем?

От его настойчивости во мне вдруг что-то надломилось. Вся накопившаяся усталость, страх, обида на его неблагодарность и собственная неразбериха вырвались наруху.

— Не знаю! — выпалила я с внезапной горячностью, и голос мой дрогнул. — Сама не знаю! Но я знала, что должна быть здесь! Знала, что не могу допустить, чтобы с вами что-то случилось! Я считала себя виноватой. Мне небезразлична ваша судьба, я не хочу, чтобы вы погибли по моей вине, понимаете? — я вгляделась в его лицо. — А почему — я и сама не знаю! Было бы замечательно, если бы кто-то мне это объяснил. Если полагаете, что я не задавалась этим вопросом, то вы ошибаетесь. Я много раз спрашивала себя, зачем мне это нужно, но я не знаю.

Я думала, он назовет меня сумасшедшей, на худой конец одержимой. Может, дурой. Я привыкла к тому, как он меня обзывает, полагая, что я не слышу. Но я никак не могла представить его дальнейший поступок.

Яо Веймин подобрался, наклонился надо мной, а после медленно опустился. Его губы коснулись