Это было лишь касание, полное сдерживаемой силы и такой неожиданной нежности, что у меня перехватило дыхание. Мир сузился до этого мгновения, до тепла его губ, до запаха дыма и кожи, до бешеного пульса, отстукивающего в ушах.

Изумление сменилось покорностью. Я не сопротивлялась. Я ответила. Мои губы приоткрылись под его напором, и я потеряла счет времени, пространству, всему на свете.

И это оказалось совсем не похоже на то, что он сделал со мной, в обмен на отсрочку долга. Я не чувствовала себя цветком из дома удовольствий, я лишь покорилась мужчине, который занял все мои мысли.

Но он отстранился так же внезапно, как и начал. Даже отодвинулся, но тут же руками притянул меня чуть ближе.

Мы дышали неровно, лоб в лоб, в темноте, и я чувствовала, как дрожат его руки, лежащие на моих плечах.

— Прости, — выдохнул он, и я, кажется, распознала легкую хрипоту. — Я не должен был.

В этот момент я была готова его растерзать. Я поддалась, ослабела, расслабилась. Почему я доверилась?

Тем временем Яо Веймин продолжил:

— Но я не сожалею. — Он сделал маленькую паузу, давая мне прийти в себя.— Ты поражаешь меня, Шэнь Улан. С самого первого дня, когда я увидел тебя напуганной, но гордой служанкой, бегущей к травнику. Ты вызывала у меня восхищение. Моя интуиция меня не подвела. Имя Лю Цяо тебе совсем не подходило. Твоя сила, твой ум, твоя готовность идти до конца за тех, кто тебе дорог... даже твои тайны, — он произнес это слово с особым ударением, — которые меня тревожат, являются частью того, кто ты есть. И то, что ты здесь, говорит мне о том, что я, возможно, тоже стал для тебя кем-то значимым. — Он отпустил мои плечи, но не отодвинулся. — Но я не хочу начинать это так. Не здесь, не в грязи, не в запущенной хижине, не тайком ото всех. Если уж мне суждено добиваться твоего расположения, госпожа Шэнь, я буду делать это правильно. С разрешения твоей матери, при свете дня, открыто и честно. И тогда, — его голос вновь обрел стальную твердость, — тогда я буду шаг за шагом разгадывать тебя. И надеюсь, ты позволишь мне это.

Он откинулся назад, давая мне пространство, оставив меня одну в темноте, с губами, все еще пылающими от его поцелуя, и с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди от смеси чудного вожделения и ужаса.

Он хочет раскрыть мои тайны?

До последнего мгновения мне не верилось, что смогу обрести покой в подобной обстановке. Меня не смущало бедное убранство, не пугал ветхий топчан, грубые, истлевшие циновки или стены, пропускавшие утренний туман. Годы изгнания были долгими, и я хорошо помнила, каково это — существовать в условиях, где каждая щель в стене напоминает о нищете.

Меня сводило с ума лишь одно — осознание того, что Яо Веймин находится так близко.

Но то ли мы оба были попросту измотаны до предела, то ли я вновь переоценила свою стойкость…

Едва мои веки сомкнулись, как меня поглотило забытье. А наутро…

Утро началось с чужих шагов. Я приоткрыла глаза, увидев, как первые лучи солнца прорезали щели в стенах и упали на земляной пол. Яо Веймин уже был на ногах. Он выглядел отдохнувшим и свежим, будто провел ночь не на голых досках, а на шёлковых подушках в своей столичной резиденции. Он даже что-то напевал себе под нос — старинную солдатскую песню о сливовых цветах, что цветут на севере, не боясь мороза.

— Шэнь Улан, собирайся, — произнес он, не оборачиваясь, услышав мое шевеление. Его голос был собранным и легким, словно утренний туман над рекой. — Я передумал. Мы не будем ждать Кэ Дашена. Я намерен как можно скорее вернуться в столицу и лично доложить императору о вероломстве Чжоу и разрыве всех договоренностей.

— А можно узнать, — я, в отличие от бодрого Яо Веймина, звучала хрипло, будто наглоталась пыли с дороги, — что послужило причиной такой… стремительной перемены в планах?

Странно, но Яо Веймин вел себя так, будто между нами ничего не произошло. Будто не было той ночной исповеди, того напряженного шепота в темноте, того поцелуя, что обжег мне губы и душу.

Я не жаловалась. Эта внезапная потеря памяти меня даже устраивала. Любое лишнее слово, любой взгляд могли вогнать меня в краску стыда, куда более жгучую, чем утреннее солнце. Но меня настораживала его собранность, эта новая, стремительная энергия, исходившая от него.

— Твоя жизнь, Шэнь Улан, — на этот раз он повернулся ко мне. Его глаза, темные, как вода в колодце лунной ночью, смотрели прямо на меня. — А еще — твой порыв. Ты, не колеблясь, бросила все, чтобы предупредить меня о засаде. Теперь мой долг поступить так же и предупредить Юншэна. Долг чести и долг генерала.

В его глазах плескались искорки. Не те, что были ночью, откровенные и пылающие, а другие, скрытые завесой долга и дисциплины. Он ничего не забыл. Он просто отложил это в сторону, как откладывают в лаковую шкатулку драгоценности, чтобы достать их в более подходящий момент.

Я была ему за это благодарна. Я до смерти боялась, что с рассветом нам придется продолжить те неловкие, пробирающиеся под кожу откровения.

— Недалеко отсюда находится деревня Хуатянь, — объяснил он, его взгляд скользнул по моему лицу, оценивая, готова ли я к дороге. — «Цветущее поле» довольно ироничное название для этого клочка земли. Мы отправимся туда. Будем простыми путниками, мужем и женой, возвращающимися с окраин. Доберемся до Цяня через пару недель, если по пути не встретим Кэ Дашена.

— Как прикажете, генерал, — я попыталась улыбнуться, но получилось скорее болезненно.

Какая внезапная метаморфоза! Будто передо мной был не Яо Веймин, а хитрая хулицзин, принявшая его облик и выбравшая меня своей забавой.

Он изменился: стал деловитым, энергичным, собранным. У меня возникло стойкое ощущение, что и ему неловко после вчерашнего и пытается скрыть это за своей бурной деятельностью.

Правда, слова «робеет» и «Яо Веймин» плохо сочетались в моем сознании. Я оставила эти мысли. Я ненавидела, когда копались в моих чувствах, и не делала этого с другими. Да и сама была смущена до предела.

Покинув хижину, мы вновь превратились в двух жалких путников, затерянных на краю империи. Я мысленно проклинала служанку Жэнь Жуи, которая упаковала мне в дорогу изящные