туфельки на тонкой подошве, абсолютно непригодные для чего-либо, кроме прогулок по мраморным полам поместья. Удивительно, что я до сих пор не растеряла их по дороге.

Моя Лю Цяо точно не сглупила бы так!

Дорога до Хуатянь оказалась долгой и мучительной. Солнце поднялось выше, его лучи, словно раскаленные иглы, впивались в кожу. Я забыла о том, что вчера взывала к богам, чтобы те меня согрели.

Ноги горели и ныли, каждый камень, каждая кочка отзывались болью во всем теле. Я шла, стиснув зубы, стараясь не отставать от размашистого, уверенного шага Яо Веймина. Его плащ, некогда ставший спасением, теперь намертво прилип к моей спине, тяжелый и мокрый от пота.

Я чувствовала себя жалкой, разбитой, совсем не похожей на ту «сильную и умную женщину», которой он меня нарек ночью.

Он же, казалось, не замечал ни палящего зноя, ни усталости. Он шел легко, лишь изредка оборачиваясь, чтобы холодным, оценивающим взглядом проверить, не отстала ли его «ноша». Его молчаливая, стоическая выносливость одновременно раздражала и вызывала глухое, невольное восхищение.

— Далеко еще? — наконец выдохнула я, едва переводя дух.

— Видишь дымок над теми холмами, у подножия старой сосны, что склонилась, словно старец, пьющий с неба? — он не повернулся, лишь махнул рукой куда-то вперед. — Это и есть Хуатянь. Еще полторы ли пути. Не больше.

Полторы ли? Это скорее звучало как приговор. Я кивнула, сглотнув горький комок усталости в горле, и поплелась за ним, сосредоточившись на том, чтобы просто переставлять ноги.

Когда первые покосившиеся заборы из бамбука показались впереди, мне захотелось заплакать от облегчения. Деревня была крошечной, словно игрушечной.

Несколько местных жителей в потертых синих и серых одеяниях и соломенных шляпах лениво наблюдали за нашим появлением, их смуглые от солнца лица не выражали ни удивления, ни интереса — видимо, чужаки здесь не были редкостью.

Яо Веймин без лишних слов направился к небольшой лавчонке под навесом, сколоченной из неструганых досок. Торговали здесь тем, что небеса послали: вяленой речной рыбой, грубым домотканым полотном, пучками сушеных лечебных трав и самыми дешевыми глиняными кружками с рисовым вином.

Хозяин, тощий старик с лицом, испещренным морщинами, недоверчиво покосился на нас, оценивая нашу потрепанную одежду.

— Нам нужна лошадь, — без предисловий заявил Яо Веймин. — И пара крепкой обуви для моей жены. Ее туфли не выдержали дороги.

Я вздохнула и залилась благодарностью, что генерал заметил мои мучения.

Старик что-то пробормотал себе под нос, поглаживая редкую седую бородку.

— Лошадь дорого вам встанет, господин, — буркнул лавочник, хитро прищурившись. — Не каждому по карману. А с обувью проще. У внучки есть пара лишних, сплетенных из рисовой лыки. Дешево отдам, из уважения к вашим… трудностям.

Яо Веймин кивнул и потянулся к поясу, где он хранил кожаный кошель. Увы, его пальцы нащупали пустоту.

Легкая тень недоумения, а затем мгновенное просветление скользнуло по его лицу. Он похлопал по другим карманам, движения стали резче, настойчивее.

Ничего.

Его лицо стало каменным, непроницаемым. Он вывернул карманы наизнанку. Из одного выпало огниво, в другом зияла пустота. А вот кошеля не было. Он, должно быть, выскользнул во время нашего безумного заплыва в ледяной воде.

— Проблема? — тихо спросила я.

Мой кошелек не утонул. Находился при мне, и в нем бы хватило средств и на покупку кобылы, и на новые туфли, и на ремонт половины деревни. Но еще я была женщиной. Нельзя оскорбить господина своей помощью. Я это уяснила, приехав сюда.

Он не ответил, лишь с силой, будто стирая с лица невидимую скверну, провел рукой по лицу. В его глазах читалась ярость, направленная на самого себя. Такой промах, такая оплошность были для него, педантичного до мозга костей военачальника, немыслимым унижением.

— Деньги… — он произнес это слово тихо, с каким-то горьким, почти детским недоумением. — Они остались на дне реки. Вместе с моей благоразумностью.

В этот момент его пальцы снова нащупали что-то в складках одежды у груди, под просохшей от солнца тканью. Он потянул, и на его ладонь выпал небольшой предмет, завернутый в кусок влажного еще шелка. Он развернул его бездумно, и у меня перехватило дыхание.

На его ладони лежала она. Шпилька. Та самая, что он купил у меня в нашу первую встречу, чтобы я могла заплатить за лекарство для матери. Подарок отца.

Вся из золота, украшенная розовым кварцем. Она была мне безумно дорога, но я с ней рассталась ради здоровья матушки.

Видеть ее сейчас, здесь, в его руке, на пыльной площади забытой богом деревни сродни пытке…

Он не продал ее. Он сохранил. Все это время...

Я смотрела то на шпильку, то на него. Он тоже смотрел на нее, и на его обычно непроницаемом лице читалось странное, почти нежное замешательство. Он, казалось, и сам забыл о ее существовании, пока она не попала в его пальцы.

— Продадим ее, — выдохнула я, заставляя себя говорить, хотя голос звучал чужим и сдавленным. Отец всегда учил меня тому, чтобы я относилась к мужчинам с почтением. Если я кого-то где-то обошла, это нельзя показывать. — Этого хватит на хорошую лошадь, и на дорогу до самых ворот столицы.

Я ведь и не надеялась, что генерал сбережет шпильку, уже позабыла. Будет глупо цепляться за нее в этот миг.

Яо Веймин резко поднял на меня глаза, и в них вспыхнул молниеносный, яростный протест.

— Нет. Это не обсуждается. Ни при каких обстоятельствах.

— Почему? — настаивала я, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. — Это всего лишь вещь. Пусть и дорогая. Долг перед императором и ваша миссия важнее. Моя жизнь… — я запнулась, — …наша жизнь важнее безделушки, пусть даже и такой красивой.

Он сжал шпильку в кулаке, словно пытаясь спрятать ее, защитить от меня, от этого места, от самой необходимости такого выбора.

— Это не безделушка, Шэнь Улан. И нет на свете той лошади, того экипажа или тех богатств, что стоили бы этой шпильки.

Я хотела возразить, может, где-то и объяснить, что эта шпилька имеет значение исключительно для меня, и я давно сделала свой выбор, но...

В этот самый момент, когда время, казалось, остановилось, тишину разорвал знакомый голос, грубый и радостный одновременно.

— Генерал! Господин Яо! Слава небесам, вы живы!

Мы оба обернулись, распознав знакомый голос.

В груди что-то екнуло, запрыгало, но в этот раз от облегчения. Голос Кэ Дашена, низкий и раскатистый, прозвучал для меня