руку – медленно, дразняще. Я рванулась к нему, зубы оскалены. Он отдёрнул руку в последний момент и расхохотался.

– Ой-ой-ой! Чуть не укусила!

Ярость захлестнула меня – белая, слепящая, всепоглощающая. Я дёрнулась всем телом, изогнулась, вырвалась из хватки на миг – и ударила кулаком в горло ближайшему.

Он захрипел, схватился за шею и отшатнулся.

Секунда свободы. Одна гребаная секунда.

Трое навалились снова – тяжело, грубо. Схватили за руки, за волосы, прижали к земле так, что воздух вышиб из лёгких.

– Всё, хватит играть, – голос Нортана был холодным. – Держите её крепко.

Кто-то достал грубую пеньковую верёвку. Обмотали запястья – туго, больно, врезаясь в кожу до крови. Связали лодыжки.

Я извивалась. Дёргалась. Кусалась, когда кто-то подносил руку слишком близко.

Бесполезно.

Меня швырнули на спину и оставили на траве – беспомощную, связанную, задыхающуюся от ярости.

Я дёрнулась, пытаясь освободиться. Верёвки впились глубже. Кожа запястий горела.

Взгляд метнулся к Оберону.

Его уже связали – грубо, туго, руки за спиной, ноги стянуты. Он лежал на боку, грудь тяжело вздымалась после магического удушения. Кровь просочилась сквозь бинты на боку, расползлась тёмным пятном по коже.

Золотые глаза встретились с моими – полные ярости, боли и чего-то похожего на отчаяние.

Он не мог мне помочь. Даже если бы хотел.

А я не могла помочь себе.

Нортан подошёл и присел на корточки рядом со мной. Долго смотрел – оценивающе, словно я была товаром на витрине.

Потом медленно наклонился и глубоко вдохнул у моей шеи.

Мой желудок скрутило от отвращения.

Янтарный глаз прищурился, на губах появилась ухмылка.

– Ты пахнешь странно, – пробормотал он, словно делясь секретом. – Не просто смертной. – Он провёл носом вдоль моего виска, вдохнул снова. – Словно сокровище, зарытое под слоями грязи. Что-то древнее. Скрытое. Забытое.

Он выпрямился, посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

Покачал головой, усмехнулся.

– Интересно. Очень, очень интересно. – Он постучал пальцем по своему виску. – На аукционе за тебя заплатят втридорога. Не только за внешность. За то, что скрыто внутри.

Холод пополз по позвоночнику.

– Пошёл…

Он достал маленький стеклянный флакон. Внутри мерцала серебряная жидкость – густая, переливающаяся, словно ртуть.

– Сонное зелье, – пояснил он, откупоривая пробку. – Чтобы ты не доставляла хлопот в дороге. До лагеря ещё два часа. И я не хочу слушать твой визг всю дорогу.

– Пошёл на…

Не успела договорить.

Он схватил меня за подбородок – жёстко, больно, пальцы впились в челюсть. Заставил открыть рот.

Я попыталась вырваться, дёрнулась всем телом. Бесполезно.

Он влил жидкость – залил в горло быстро, не давая выплюнуть. Зажал мне рот ладонью крепко, так что губы впечатались в зубы.

Жидкость обожгла язык – сладкая, тягучая, отвратительная. Пахла лавандой и чем-то горьким, едким.

Я попыталась не глотать. Задержала дыхание.

Он зажал мне нос.

Воздуха не хватало. Лёгкие горели. Инстинкт сработал сам и я сглотнула.

Зелье потекло вниз, обжигая горло, оседая тяжестью в желудке.

– Вот так-то лучше, – довольно протянул Нортан и отпустил.

Я задыхалась, втягивая воздух судорожно, жадно.

Мир поплыл. Звуки стали далёкими, размытыми, словно доносились сквозь толщу воды. Тело налилось свинцом – тяжёлым, невыносимым.

Веки опустились. Я пыталась открыть их, но они не слушались. Не могла бороться. Не могла пошевелиться. Не могла даже кричать.

Последнее, что я услышала крик Оберона. Хриплый, отчаянный, полный ярости и боли.

Он кричал моё имя.

Или мне показалось.

– Тащите их в лагерь. Завтра на рассвете выдвигаемся к Чёрному рынку.

Смех прокатился по поляне – грубый, хриплый, злорадный – но я уже почти не слышала его. Темнота окутывала меня всё плотнее, густая и липкая, затягивая в свои объятия, и я провалилась в неё беспомощно, как камень, брошенный в тёмную воду.

Глава 15

Я очнулась от боли.

Тупой, ноющей, она разливалась по телу волнами, как после того, как тебя избили и бросили в холодной луже. Голова раскалывалась. Запястья горели огнём – верёвки впились в кожу так глубоко, что пальцы онемели.

И всё… качалось.

Мир двигался под спиной. Дерево скрипело, колёса громыхали по неровной дороге. Каждый ухаб отдавался в позвоночнике, каждый толчок – вспышкой боли в затёкших руках.

Повозка.

Я заставила себя приоткрыть глаза.

Полумрак. Грубый брезент, натянутый над головой, пропускал только тусклый свет. Пахло старой тканью, пылью и потом.

Но там, где ткань порвалась, пробивался луч солнца – золотой, режущий, нестерпимо яркий после темноты.

Я зажмурилась, но заставила себя моргнуть ещё раз. И ещё.

Через дыру в брезенте я увидела небо.

Не тёмное, не ночное.

Светло-розовое, окрашенное рассветом. Три луны всё ещё висели над горизонтом – бледные, почти прозрачные, но солнце уже поднималось где-то за спиной, превращая облака в медь и огонь.

Рассвет.

Сколько я была без сознания?

Медленно, игнорируя головокружение, я попыталась осмотреться, не поднимая головы. Вокруг мешки. Ящики. Железные клетки с переливающимися сине-зелёными птицами, одна из которых повернулась ко мне и уставилась чёрным бездонным глазом.

Груз. Я лежала среди груза, как ещё один товар для продажи.

Во рту пересохло – не просто сухость, а этот мерзкий привкус сонного зелья, пыли и крови. Язык прилип к нёбу. Горло горело при каждом вдохе.

Но хуже всего была тишина Оберона.

Я не чувствовала его.

Он сидел напротив, прислонившись спиной к противоположному борту повозки, и смотрел в пустоту. Не на меня. Просто… в никуда. Его лицо было бесцветным маской – губы сжаты в тонкую линию, скулы напряжены, взгляд пустой.

Впервые за всё время я видела его… сломленным.

Не злым. Не язвительным. Не высокомерным.

Сломленным.

– Оберон, – тихо позвала я.

Он даже не моргнул.

Я шевельнула плечом, пытаясь привлечь его внимание. Верёвки больно резанули запястья.

– Эй. Король. Ты меня слышишь?

Ничего.

Грудь сдавило от странного, незнакомого чувства. Страх? Нет. Хуже… Беспокойство. За него. За этого надменного ублюдка, который ещё вчера довёл меня до оргазма у стены склада и называл «маленькой дерзостью».

– Тьма, Оберон, – резче бросила я. – Не смей сейчас уходить в себя. Мне нужна твоя гребаная голова, чтобы выбраться отсюда.

Его челюсть дёрнулась. Едва заметно.

– Не из чего выбираться, – глухо произнёс он, и его голос был похож на треск льда. – Ты не понимаешь.

– Тогда объясни.

Он медленно перевёл взгляд на меня. В его глазах – всё тех же янтарных, но