И верхом неприличия было бы подглядывать сквозь годы туда, где любопытный ветер, гоняющий по плитам Монастырского пляжа скомканный лист, распластал его на влажном от брызг пирсе и, на минутку успокоившись, запечатлел в себе написанное летящим неразборчивым почерком:

Неумолимо стелется прибой,

Врезаясь клином в мол на страже брега.

Над лунною дорожкою немой

Кольцо небес в сиянье оберега.

Ветров так долго жданная прохлада…

Среди огней вдали ночного града

Подарен нам случайный фейерверк.

И хмель, вливаясь в кровь души, навек

В ней остаётся чудом голограммы.

И нам всем – и автору, и читателям – остаётся только пожалеть дворника Владимира, пришедшего выпить бутылку водки на место смерти Примуса. Пожалеть за то, что в облаке пыли, поднятой всё тем же ветром, ему почудился врубелевский Демон, но только не печальный, а довольный, как самый что ни на есть бенгальский слон! Видение очень напугало нашего милого пропойцу. И хотя фигура довольного Демона растаяла вслед за унёсшимся дальше шквалом, Козецкий присел на тёплый бетон плит Монастырского пляжа и расплакался. И плакал он, надо полагать, от страха перед лицом судьбы.