Желуди, шишки падают с высоты в черные пруды, катапультируются с верхушек деревьев. По реке и по прудам рябь дождя и чмоканье этих падающих шишек.

Печки у теплолюбивых подтапливаем, опять — после без печного лета — чувствуем ноздрями дымок сосновых дров.

Последние осенние листья догорают. Огонь тлеет в глубине кучи, все дымит. Идешь вечером — и туман, и дым, и огонь в сердцевине кучи листьев. Осенний дым, перемешанный с пением волков.

Сурики каждое утро встают на подоконник, выпятив животы, и смотрят на дым из печных труб. И столбы дыма тянутся, как они. Столбы дыма из труб, и сурикаты стоят на подоконнике столбиком.

Андрей сейчас «штопает» сову. Привезли длиннохвостую неясыть. «У тебя нет нитки с иголкой?» — меня спрашивает. Я приношу, а надо зашить сове крыло. И Андрей аккуратно зашивает. Сова терпеливо лежит, глаза закрыв. Телевизор перед Андреем работает. Лапы Андрей сове перевязал, стянул слегка резинкой (если сова воткнет в тебя когти, тяжело их потом освободить). Я зашла, сова на меня посмотрела, глаз приоткрыла. С зашитым крылом отнесли ее в клетку-передержку.

А помните, что дверь в заброшенной деревеньке Распрягаево подперта старым посохом?