Голос следователя подражал басу полковника Газиева.

– Не знаю ни про какой бункер… – еле выговорил Марат, потратив вечность, чтобы разлепить спёкшиеся губы.

– Сейчас тебя оторвут, понял – нет?! – без особой ярости, а даже как будто с усмешкой пригрозил следователь, уже утомившийся от избиений и мата. – Ты всё подписал. Свидетельница дала показания. А будешь вонять – потеряем!

Марат со сдавленным стоном двинул омертвевшей, распухшей под разорванной брючиной ногой. Чёрные стены комнатушки размазались в кляксы и потекли ручейками на пол. Силуэт в нимбе колючего света задрожал, качнулся:

– Говори, хайван[32]! А то такое привяжем – родные от тебя откажутся!

Вокруг загремело хором, как будто кричали допросчики, спрятавшиеся в шкафах:

– Привяжем! Привяжем! Привяжем!

Марату всё-таки удалось переставить свою онемевшую ногу.

– Ты привязан, я привязан, все к чему-то привязаны, – продолжал Халилбек, откидываясь назад на стул и откупоривая бутылку. – Главное – от всего отвязаться. И ещё, если смотреть на солнце, потом на себя самого, сам станешь солнцем…

В стопах жгло и покалывало. Отсиженная нога Марата лежала, выпростанная, под лучами. Пьяное видение ушло. Вдоль берега, по колени в воде, замочив подол безразмерного платья, брела далёкая женская фигурка. На причале покачивалась старая лодка, жаловались на подступавшую ночь беспокойные чайки, и прибой заглушал голоса завсегдатаев. В который раз кончалось что-то, чтобы наутро начаться снова. Кончалось, кончалось и тихо, беззвучно кончилось. Осталось только море. И плеск подступающих вод, и бульканье вина. Стало так хорошо, что лучше некуда, лучше быть не может. Одна точка.