бой у Тасигоу. Генерал Иванов сказал полковнику Орановскому: «Знаете, нам надо в этом разобраться и выяснить», а после обеда начальник штаба корпуса посоветовал мне, ввиду получения Мартыновым Георгия, потребовать себе такой же награды. Но заниматься во время разгара военных действий требованием себе каких бы то ни было наград недостойно офицера, желающего только честно исполнить свой долг. Кроме того, тогда я ничего не имел против того, что Мартынов, которого до войны считал выдающимся офицером, получил Георгиевский крест, тем более что я сам видел его полк доблестно и победно сражающимся; то же обстоятельство, что забыли удостоить такой же награды и вверенные мне войска, – казалось в то время не важным, так как всегда можно было легко восстановить истину. И я не ошибся, ибо уже в декабре месяце, как только начали поступать требования на Георгия от участников боя у Тасигоу, генерал Иванов приказал мне донести о подробностях боя и представил меня к награждению, но только уже весною 1905 года; однако высшее начальство, в то время удалившее меня из Армии, конечно, не могло согласиться пропустить такое представление: действительно, если бы вдруг Дума присудила мне Георгиевский крест, то в каком положении очутились бы Куропаткин, Сахаров, Харкевич и компания, сплавившие георгиевского кавалера во время войны в управление Восточно-Китайской железной дороги…[43] Теперь хорошо известно, каким образом достался Георгий полковнику Мартынову. Генерал Иванов, корпус которого после Ляояна считался самым победоносным, ходатайствовал перед генерал-адъютантом Куропаткиным о награждении Георгием его начальника штаба полковника Орановского, но Куропаткин, отклонив это ходатайство, указал ему, что следует представить полковника Мартынова как отличившегося в бою 13 августа. Генерал Иванов немедленно исполнил приказание, и уже в 20-х числах сентября Дума присудила эту награду. Причина, почему Куропаткин повелел представить Мартынова – тоже известна: этот офицер как командир части, входящей в состав 17-го корпуса, надоумил своего корпусного командира, а последний ходатайствовал перед командующим армией. Доказательством сего служит сохранившееся в делах штаба 3-го Сибирского корпуса письмо Мартынова к Орановскому приблизительно такого содержания: «Посылаю вам требуемое описание; оно составлено в стиле, в котором они обыкновенно составляются; в исторической комиссии мне пришлось прочесть много документов такого рода. Благодарен за товарищеское содействие. В случае, если бы представление к Георгию не прошло, не откажите доложить генералу Иванову, что я желал бы быть произведенным в генералы». Это письмо было получено Орановским ранее, или одновременно, с получением приказа от генерала Иванова заготовить представление к награде. Но была и еще причина особенного желания генерала Куропаткина поскорее украсить грудь героя наградою. Дело в том, что полковник Мартынов давно уже был известен не только в армии, но и в обществе, как самый неумолимый критик войны 1877—1878 годов, историю которой он разрабатывал с десяток лет в особой комиссии Главного штаба; он первый дерзнул в публичных лекциях разоблачить такие неприглядные картины командования нашей армией на предгорьях Балкан, что можно только удивляться, каким образом сохранил свои погоны при существовавшем тогда режиме; впрочем, его все-таки не допускали до кафедры академии Генерального штаба. Хлесткое перо и красноречие представляли большое оружие и в те времена – с ним считались. Ну а после Ляояна Куропаткин не мог не сознавать, что фонды его по командованию если еще не упали, то во всяком случае пошатнулись (заметим, что, к несчастью, они были столь сильно вздуты биржевою спекуляциею на сподвижника гениального Скобелева, что, пошатнувшись после поражения под Ляояном, неожиданно поправились до высоты главнокомандующего за еще большее поражение под Шахэ – Бенсиху), не мог не предчувствовать, что рано или поздно на страницах военной истории, в прессе и в аудиториях будет говориться горькая правда.

Так вот, заранее привлечь на свою сторону, обласкать, так сказать, закупить такого оратора и публициста, как Мартынов, казалось не только выгодным, но даже необходимым… и предусмотрительный Алексей Николаевич, конечно, не упустил подходящего случая. На этот раз он ошибся и никак не ожидал, что, без меры награждая Мартынова после Ляояна и постоянно лаская его до самого отъезда с театра военных действий, посвящая в свои глубокие стратегические и тактические тайники, он своими ласками отогревал на груди змею, а откровенностью давал оружие одному из злейших критиков своих подвигов. Впрочем, заблуждение Куропаткина в отношении Мартынова может быть до некоторой степени объяснено. Перу последнего принадлежит, не помню который, том официального издания Русско-турецкой войны, с изложением именно всех действий Куропаткина; во время издания последний занимал уже высокий пост военного министра. Комиссия представила предварительно свой труд на утверждение его высокопревосходительства, и составитель удостоился особенной благодарности. Там обрисована высоко талантливая, высоко поучительная и творческая роль начальника штаба давно почившего Скобелева. Конечно, теперь мы не удивились бы прочитать, что Куропаткин играл при штабе Скобелева роль писаря, но тогда… Я не хочу сказать, что Мартынов поусердствовал; совершенная деятельность Куропаткина обрисовывалась сама собою вполне естественно, ибо он сиял блеском Скобелева, а параллельно ходу его карьеры, росту его силы как лица, облекаемого властью, рос и этот блеск; когда он достиг зенита власти, держа портфель министра, конечно, его боевые заслуги рекомендовались возможно шире, и том истории, в котором они изложены, не мог быть написан иначе, как к вящему удовлетворению честолюбия Куропаткина. Вот этот том и ввел в заблуждение великого маньчжурского полководца; но главная беда заключалась в том, что, обеспечивая себе путь отступления, в лице задабривания публициста Мартынова, Куропаткин совершенно упустил из вида, что полковник Орановский также может быть не бесполезен как зять заслуженного генерала Линевича, и поэтому сделал крупный промах, отказав Иванову в ходатайстве о награждении его тем же знаком отличия. Настала минута, когда пришлось раскаиваться, но наш высоконаходчивый и решительный вождь сумел выйти из затруднения. Действительно, когда новый командующий первой армией, вернее, разжалованный из главнокомандующих, водворился с марта 1905 года в своей штаб-квартире – в Херсу, куда добежали доблестные русские войска после своего долгого страстнотерпения под Мукденом, он приказал представить за Ляньдясаньский бой к Георгию 4-й степени полковника Орановского (зятя нового главнокомандующего). Так ознаменовал Куропаткин свою боевую деятельность командующим после главнокомандования, поставив себе это, вероятно, важнейшей целью, так как, если чего другого и не достиг, то все-таки украсил грудь Орановского знаком, свидетельствующим о необъятной и высокой доблести, столь хорошо нам всем известной по Тюренчену и Бенсиху.

Казалось бы, все здесь приведенное не имеет существенного значения для истории войны, а между тем на самом деле подобные награждения по личным соображениям командующего армией, ради его собственных личных интересов и расчетов, выдвигали