долго ждать. Следующую фразу он произнес уже на немецком, слегка удивив таким действием Максима и одновременно загнав его в легкий ступор от неожиданности. Он продолжал пристально на него смотреть, словно ждал чего-то, но делал это терпеливо, без грубости, насмешек, улыбок или давления. Эта пауза позволила парню сосредоточиться. Он распознал, наконец, произнесенные на немецком языке слова капитана. Не полностью, лишь частично. Но и это позволило понять ему в целом, что был задан какой-то конкретный вопрос. Максим разобрал его суть, перевел для себя общее значение фразы. Теперь обязательно нужно было что-то ответить. Он лихорадочно соображал. Чужеродные слова скакали в его голове, но ни одно из них никак не ложилось в тот ряд, который должен был войти в состав нужного предложения, четкого и понятного на слух. Если задан вопрос, то сам собой напрашивался на него ответ.

– С тобой все ясно! – с досадой заключил капитан и опустил взгляд в какие-то бумаги, что лежали перед ним на столе.

Едва он произнес эти слова, которыми подчеркнул свое разочарование способностями вызванного в кабинет бойца, как Максим выдал ему требуемый ответ по-немецки, что и хотел услышать от него тот в самом начале разговора.

– О! – удивился пограничник. – Молодец, красноармеец Прохоров!

Солдат смущенно пожал плечами, краснея, и сдержанно улыбнулся.

– А как твое здоровье? – последовал новый вопрос капитана, который, словно начав получать удовлетворение от общения с бойцом, откинулся спиной на спинку стула.

– Выздоравливаю! – бойко ответил Максим.

– Я не об этом, – вздернул брови пограничник. – Зрение, слух, сердце, суставы? Ничего не болит? Ни на что не жалуешься? На вид ты парень крепкий.

– Нет! Ничего не болит, и ни на что не жалуюсь, товарищ капитан, – уже не так бодро, удивляясь и пытаясь понять суть заданных ему вопросов, ответил боец.

Пограничник снова внимательно посмотрел на него и медленно, почти по слогам, произнес низким сдавленным голосом, делая при этом выражение лица строгим и серьезным:

– О встрече со мной здесь никому ничего не рассказывать. Все ясно? Свободен.

Удивленный случившимся только что с ним, Максим вернулся в свою палату. В голове его никак не укладывалась странная встреча с капитаном-пограничником, интересовавшимся уровнем владения солдатом немецким языком. Всем он задает такой вопрос или только определенным людям, он не знал. А потому ломал голову над вопросом: откуда мог этот человек получить информацию о том, что обычный красноармеец, проходивший в данный момент лечение в госпитале после ранения на фронте, говорит по-немецки. Немного, с некоторым трудом, с запинками, с ошибками, но говорит и понимает иностранную речь. Может читать, переводить тексты, декламировать стихи, которые специально когда-то учил, оттачивая произношение.

На фронте Максим лишь раз удивил своих командиров и товарищей неожиданным признанием, что может помочь перевести слова допрашиваемого только что взятого в плен немецкого ефрейтора.

– Жаль, что у нас ни в роте, ни в батальоне языка никто не знает, – досадливо протянул тогда политрук, обращаясь к комбату во время прохода по траншее как раз напротив стрелковой ячейки, где находился в этот момент Максим, дежуря на передовой. – Штатный переводчик только в штабе дивизии есть. А нам бы сейчас его сюда. Да это надо посыльного отправлять. А лишнего человека нет. Пленного туда отправить – сами без ценной информации останемся.

– Да, – ответил ему тот. – Я бы с радостью услышал от пленного сведения о расположении немецких огневых точек, артбатареи и минометов.

– Товарищ старший лейтенант! – отозвался на их диалог Максим, искренне решив помочь своим командирам. – Я могу. Я немного владею немецким языком. Учил когда-то.

«Владею немного», – было сказано им без бахвальства, скромно, негромко, не очень уверенно. Но вырвались эти слова из груди парня с полной искренностью, с желанием помочь своим командирам и внести личный вклад в общее дело борьбы с врагом.

– Ну пошли тогда, – немало удивился признанию простого красноармейца политрук роты, окинув того оценивающим взглядом.

Максим действительно когда-то давно весьма упорно и серьезно учил немецкий язык. Подходил к этому делу со всей ответственностью, будто хотел сделать подобное занятие делом всей своей жизни. А потому добивался до поры до времени хорошего результата. Штудировал словари, читал и переводил тексты, учил объемные фразы и предложения, пересказывал потом самому себе пройденный материал, повторял его снова и снова, пока не добивался качественного запоминания. Но все это было лишь юношеским увлечением и не более того. Никакой конкретной цели в итоге у парня так и не возникло. Со временем изучение немецкого языка сошло на нет, его сменили другие занятия и увлечения молодого человека.

В детском доме, где с семилетнего возраста воспитывался осиротевший во время эпидемии тифа Максим, одним из его воспитателей был этнический по отцу немец-полукровка. Никогда не бывавший на родине своих предков, выросший в русскоговорящей среде, он являлся одним из тех, кто упорно сохранял верность своему народу и происхождению. Он часто читал книги на родном языке, с кем-то из родни переписывался на нем, а для своих воспитанников любил громко и с выражением декламировать стихи известных немецких поэтов. Максиму стихи очень нравились. Он замирал, слушая своего воспитателя, и внимательно смотрел на него во время чтения, подпирая кулаками подбородок. Тот видел реакцию мальчика, а потому со временем мягко и ненавязчиво стал произносить специально для него названия многих вещей и предметов именно на немецком языке, сразу переводя их значение на русский. Максим впитывал в себя все услышанное и каким-то никому не понятным способом быстро и намертво запоминал абсолютно все сказанное ему. Ранее незнакомые слова и выражения легко укладывались в его голове. Он без каких-либо заметных и значимых усилий постигал все новое. Немецкий язык заучивался юношей намного лучше, чем другими. Никто из воспитанников в его детском доме не имел таких способностей, что были у него. Немец-воспитатель видел это и с удовольствием давал парню все новые и новые знания.

Со временем они перешли вместе к чтению книг, к заучиванию стихов, к переводам сначала простых и небольших по объему текстов, а потом и более сложных и длинных. Дошло и до того, что они начали общаться между собой исключительно на немецком языке, всецело отдаваясь этому увлечению. Остальных воспитанников это немало забавляло, и они даже беззлобно подтрунивали иногда над Максимом, называя его немцем и смеясь над этим.

Так прошло несколько лет. Но однажды, вернувшись в детский дом из пионерского лагеря, чтобы продолжить учиться теперь уже в седьмом классе, мальчик не увидел среди воспитателей своего наставника, немца по происхождению. Того нигде не было. А на все