виноватой. Это заставило меня задуматься, что я вполне могу быть подозреваемой. Я обожаю криминальные романы и детективные сериалы, могла почерпнуть из них идеи. И Джанет, и Мелвин заметили, что я единственная, кто не знает свое число. И эти провалы в памяти! Кто знает, что я делала в эти часы! У меня был провал незадолго до Мелвина, и я нашла чек из бара неподалеку от того места, где он был той ночью… – рыдает она. – В другой раз, когда я пришла в себя, моя рука была сильно поранена. Если я могу пораниться сама и не помнить об этом, значит я и других ранить могу.

– Вивьен, в этом просто нет смысла, – мягко говорит Тристан. – Возьмем, к примеру, Мелвина: ты не могла где-то раздобыть сомнительную таблетку, а потом каким-то образом уговорить его принять ее за пару часов фуги.

Вивьен делает глубокий вдох и выдох:

– Полагаю, ты прав… А в случае с Гордоном мне пришлось бы испечь пирог с кунжутом и подкинуть его ему, не будучи замеченной.

Тристан кивает и передает ей салфетку:

– Кроме того, ты не способна на убийство. Тебе просто не хватило бы духу.

– Ты так думаешь? – Наконец она поднимает на него взгляд.

– Я так думаю.

Вивьен делает еще один большой глоток вина. Тристан замечает, что рука ее все еще дрожит, но, кажется, она немного успокоилась.

– Меня беспокоит еще одно, – говорит Вивьен.

– Что именно?

– Я изучила приглашения на званый ужин. Оказывается, их напечатали в типографии рядом с моей старой редакцией, – сообщает она.

– Так…

– Я довольно часто ходила туда с заказами для журнала. Там меня хорошо знают. Я не была там много лет, но они сразу вспомнили мое лицо, когда я зашла к ним на днях… – объясняет она, снова начиная паниковать.

– Это ничего не значит. Это же центр Лондона! В эту типографию полгорода ходит.

– Ты прав, Тристан, – бормочет Вивьен и допивает бокал. – Извини, что я так расстраиваюсь – особенно в твой день рождения.

– Признаться, я надеялся обойтись без празднования в этот день.

Вивьен достает из сумки салфетку, громко в нее сморкается, а затем снова опускает руку в сумку и достает черный подарочный пакетик.

– С сорокалетием. – Она кладет пакетик на стол между ними.

– Не стоило… – Тристан краснеет.

Родители уже много лет не покупали ему подарки, вместо этого просто отправляя сертификаты по электронной почте, чтобы он мог выбрать то, что хочет. Тристан даже забыл, что у других людей, вообще-то, принято дарить реальные подарки в красивой упаковке.

В пакетике оказывается коричневый кожаный футляр с потертыми уголками. А в футляре – часы с перламутровым циферблатом и двумя тонкими золотыми стрелками, показывающими десять минут девятого.

– О… – бормочет он.

– Это часы моего отца, – тихо говорит Вивьен, глядя на руки Тристана. – Я заметила, ты все носишь эти старые пластиковые, поэтому решила, что они тебе понравятся.

Он открывает маленькую открытку из пакетика и читает: «Моему дорогому другу Тристану. Время на твоей стороне».

– Спасибо, – только и может сказать Тристан.

В ресторане тихо, но в ушах у него отчего-то звенит, словно в черепе разыгрался шторм.

– Не за что. – Вивьен переключает внимание на меню. – Они просто пылились в моем ящике.

Вивьен заказывает себе спагетти карбонара и пиццу пепперони для Тристана, пока он молча смотрит на циферблат. Борясь с желанием закрыть коробку и отодвинуть ее, Тристан медленно достает свои «Касио», кладет их в карман и аккуратно надевает на запястье новые часы. Отец Вивьен явно был крупнее: пряжка минует девственно чистое отверстие на две дырочки выше того, где ремешок станет ему впору. Этот коричневый кожаный ремешок часов выглядит до нелепого большим. Он чувствует себя школьником в гардеробной родителей. Тристан смотрит на часы и вдыхает носом – «два, три, пять…» – выдыхает ртом – «семь, одиннадцать, тринадцать…» Ничего не помогает; он никак не может избавиться от ощущения, будто наручники стягивают запястье. Вивьен начинает говорить, а Тристан заставляет себя слушать:

– Мэри, конечно, не церемонилась. Не могу сказать, что я ее виню. То, как Кристиан подружился с ней, водил ее на балеты и в театр, а сам все время крутил роман с ее мужем…

Слова Вивьен звучат где-то на периферии сознания; Тристан смотрит на часы на запястье. Кожа вокруг отверстия, куда вставлял пряжку отец Вивьен, слегка потрескалась. Интересно, каким он был?..

– До твоего прихода она рассказывала о Мелвине, о том, как в юности на матчах по регби его травили расисты, – лепечет она.

– Правда, что ли? – бормочет Тристан, едва прислушиваясь.

– Она думает, что именно поэтому он был таким беззаботным. Жил тихо, не устраивал шума, не желал привлекать внимание…

Появляется официант с заказами и небрежно ставит их на стол. Тристан испускает долгий, усталый вздох.

– Так что с тобой происходит? Ты молчишь последние несколько недель. Трудности с твоей программой, «Моралией»? – спрашивает Вивьен.

– Дело не в этом, – качает головой Тристан и берется за столовые приборы.

Стоило в самых общих чертах рассказать Вивьен о «Моралии», как она с энтузиазмом ухватилась за эту идею и уговорила его вернуться к доработке программы. Он потратил пару недель на ее написание, затем связался с Реймондом (выпускником с его же курса), который позже устроился в успешную компанию в Калифорнии. Тристан ожидал, что его проигнорируют или быстро откажут ему в общении, – и был поражен, когда Реймонд с энтузиазмом ответил спустя пару часов. В те выходные Вивьен настояла на шампанском и поднятии тоста за его успех, несмотря на протесты Тристана.

– Так что же тебя беспокоит? – спрашивает Вивьен, кладя салфетку на колени, не отрывая от него глаз.

– Я… виделся с Элли в прошлом месяце, – признается он, разрезая пиццу на десять ровных кусков.

– Правда? – Ошарашенная, она не замечает, что спагетти с ее вилки плюхаются обратно в тарелку.

Он рассказал ей об Элли, о том, как она разбила ему сердце, внезапно разорвав их отношения. Вивьен часто предлагала ему связаться с ней, чтобы попытаться «войти в контакт» – ее любимая американская фраза, которая вечно заставляет его вздрагивать.

Тристан откусывает большой кусок пиццы и медленно жует, стараясь не выдать лицом изжоги при одном упоминании того вечера. Тогда они с Вивьен распили две бутылки шампанского, и Тристан, опьяненный игристым – и надеждами – снова заглянул на страницу Элли в «Фейсбуке». В сотый раз открыл сообщения. Но на этот раз – написал:

Привет, Элли, это Тристан. Я все думал о тебе в последнее время и хотел бы узнать, не хочешь ли ты встретиться и поболтать?

Потом он удалил: «Я все