я добился полного доверия, а все деньги получили вы.

– Так она сказала?

– Более или менее.

– Полагаю, что это так и есть. – Он снял очки и стал тщательно их протирать.

– Я не знаю, выполнила ли она всю свою работу, но я не добился от вас полного доверия. Полагаю, что это так и есть.

Он посмотрел на меня, но не улыбнулся в ответ на мои слова.

– Не беспокойтесь. Если меня освободят, я не ринусь тут же ее разыскивать.

– Любовь остыла?

– Я в нее влюблен. Но она жена другого человека. У меня нет больше сил для любовных дел такого рода.

– Но у вас есть силы, чтобы проникнуть в кембриджскую сеть?

– Потому что это единственный способ освободиться от ваших людей.

– И дать несомненное доказательство вашей лояльности к нам?

– Я же сказал вам, что эта сеть лучший приз, который я могу вам передать. Наверняка даже вы, англичане, не станете держать меня взаперти, когда я сдам вам их всех.

Это были его собственные агенты, и он говорил о них без тени эмоций. Он был просто хладнокровным животным.

– Но есть проблема вашей защиты, Эрих. Вы большая ценность. Они подложили бомбу под автомобиль, в котором вы сидели.

– Это было предназначено не мне. Просто случайность. Вы, конечно, не верите, что они меня опознали?

Он откинулся на спинку софы, переплел кисти рук и потрещал суставами. Это был жест немолодого человека, который не совпадал с моим о нем представлением. Неужели жизнь в неволе так состарила его? Он был «человеком с улицы» – вся его карьера строилась на умении общаться с людьми. Если ему позволили сломать кембриджскую сеть, значит, он будет делать именно то, что лучше всего умеет. Может быть, все предательства – военные, профессиональные и политические, – все они мотивированы стремлением сделать то, что вы умеете лучше всего.

– Вы выглядите слишком уверенно, – сказал я.

– Да, я не страдаю паранойей, если вы это имеете в виду.

Я оставил этот разговор и отпил чаю.

– Я вижу, вы не курите. Бросили?

Я взял пачку сигар с подноса и понюхал их – не курил целую вечность. Потом положил сигары обратно на поднос, хотя это было нелегко.

– Меня не тянет курить. Хорошая возможность бросить совсем.

Я налил себе еще чая и пил так же, как пил он – без молока и сахара, и это было ужасно невкусно.

– С чего бы вы начали?

Мне не надо было объяснять, что именно я имел в виду. Идея Штиннеса проникнуть в советскую сеть с помощью его методов занимала наши умы прежде всего.

– Первое. Я должен получить свободу. Я не смогу работать, если ваши люди будут следовать за мною днем и ночью. Я должен пойти туда полностью свободным от ваших пут. Вы понимаете?

– Но они теперь встревожены, – сказал я. – Они должны были связаться с Москвой. Москва могла сообщить им про вас.

– Вы очень хорошо думаете о Москве. Совсем как мы слишком хорошо думали об эффективности лондонского Центра.

– Но у меня очень мало шансов убедить начальство в том, что вы один сможете привести к нам эту сеть. Они не захотят в это поверить и расценят как пятно на их компетенции. Они будут опасаться очередной неудачи, в которой могут потерять и вас. Москва ищет вас, Эрих. И вы несомненно это знаете.

– Москва не отдаст тревожных указаний о перебежчике, пока сообщение о нем не появится в печати. Такова политика. Держать в тайне такие вещи, чтобы другие советские люди не воспользовались этой идеей.

– Но вы не просто перебежчик. Вы собираетесь нанести им тяжелый удар.

– И тем больше причин держать это в тайне. Вам что-нибудь докладывали ваши аналитики?

– Я попытаюсь у них узнать.

Эрих понимал, что я дал ему уклончивый ответ. И что я не мог сделать иначе. Не в наших интересах, чтобы он догадывался о том, что происходит на самом деле. На самом деле аналитики тщательно прослушивали радио и телевидение Восточного блока, просматривали все газеты, которые могли быть так или иначе связаны с Эрихом Штиннесом. Они специально просматривали короткие публикации и обращали особое внимание на дипломатический обмен радиостанций КГБ, при помощи которых через посольства осуществлялось руководство всей сетью агентов в мире. До сих пор не попадалось ничего, что можно было расценить как попытку связаться со Штиннесом или что указывало на их осведомленность, что он находится в нашем департаменте. Он улыбался. Он понимал, что все это ничего не значит.

– Мне нужно всего десять дней, самое большее две недели. Я знаю эту сеть и войду в нее другим путем. Если вы готовы взять их без доказательств, я могу сдать их вам менее, чем за неделю.

– Нет, здесь, по эту сторону, у нас есть неудобная необходимость предъявлять суду неопровержимые доказательства. И даже в этом случае присяжные освобождают половину из тех, кто предстает перед судом.

– Предъявите обвинения. Я дам показания.

– Мы еще не приняли окончательного решения, сможем ли мы использовать вас в суде, – сказал я.

– Но если я согласен…

– Это не так легко. Существуют формальные затруднения. Наш департамент не имеет права рассматривать подобные дела. Если вы подвергнетесь перекрестному допросу в открытом суде, могут появиться трудности.

– А министерство внутренних дел не может помочь? Почему вы не смените эту устаревшую систему? Вот КГБ работает как против внутренних, так и против внешних врагов и имеет единое руководство. Иметь два агентства, одно ликвидирует внутренних врагов, а другое проникает в иностранные системы – это очень громоздко и неэффективно.

– А нам нравится некоторая громоздкость и неэффективность, – возразил я. – Агентства вроде КГБ в любой момент могут свергнуть правительство.

– Но такого переворота пока не случилось, – возразил Штиннес. – И никогда не случится. Партия остается во главе всего, и никто не посягнет на ее власть.

– Не стоит больше пропагандировать роль партии, Эрих. Мы же оба отлично знаем, что Советский Союз накануне кризиса.

– Кризиса? – повторил он.

Он весь подался вперед, упершись локтями в колени и сжав руки. Его истощенное лицо было очень бледным, и глаза горели. Я сказал ему:

– Но ведь нужны очень серьезные стимулы, чтобы поддержать падающую экономику. Мне не надо вам это объяснять, Эрих.

Я улыбнулся, но он не ответил на мою улыбку. Кажется, я задел его за живое.

– А кто борется против этих реформ?

Он еще больше сгорбился. Было интересно, где же видит Штиннес себя самого в этой борьбе? Или он все еще отрицает ее существование?

Ну хорошо, у